Сусанин, широкоплечий, приземистый мужик лет за пятьдесят, вошёл, истово перекрестился на иконы, принял благословение от старицы и поцеловал край её мантии.
— Звать приказала, госпожа честная.
— Иван, послушай, — сразу, порывисто, заговорила Марфа, стоя перед Сусаниным. — Дело таково, што часу терять не можно… За тайну скажу тебе! Побожись, што не выдашь.
— Матушка! — сказал только мужик.
— Ну, верю, вижу… знаю, каков ты для нас, для дому нашего слуга верный!.. Так, слышь… о царе речи пошли… и перекоры уж началися… Ково да как на царство Господь пошлёт?.. И вышло так, што иные мыслят выбрать царём моего Мишаньку…
— Ну!! В добрый час да повершиться бы благому делу! Аминь, Господи!..
— Тише… Стой, помолчи! Не к месту радость твоя великая!.. Я того не желаю! По какой причине — после скажу… Пока меня послушай хорошенько. Мы нынче ж из Москвы сберемся на богомолье ехать. Ну уж не позднее завтрего! Подале от Москвы, на Троицкой дороге, нас поджидай со всем своим обозом… Штобы был запас припасён… Штобы к Домнину поспели мы скорёшенько доехать, никуды не заезжая… Окольными путями, минуя города да посёлки людные, торговые. Уразумел, Антоныч?..
— Всё буде, госпожа честная, в самый раз налажено! Так доедем, что и ворон летучий не соследит следов наших, и зверь рыскучий за нами не угонится!.. Не то што злые люди… либо кто… Уразумел я все…
— Как вижу, понял!.. Ну, иди же с Богом!
Руку дала поцеловать старосте Марфа. Он ушёл.
А она кинулась в дальний покой взглянуть на сына.
Пригретый шубейкой, наброшенной на ноги, он спал, примостясь на тёплой лежанке, и во сне был ещё нежнее и прекраснее…
Тихо перекрестила юношу мать и позвала послушницу, приказала ей собираться к отъезду на богомолье.
Необычное движение, говор и шум наполняют полутёмный простор Успенского собора в Кремле. Смешанные, нестройные звуки уносятся и замирают под высокими сводами храма. Тёмные лики икон, озарённые пудовыми свечами и тяжёлыми золотыми и серебряными лампадами, сдаётся, глядят и дивятся невиданному собранию людей, пришедших сюда не для молитвы, а для иных дел.
Больше пятисот человек одних выборных от городов съехалось в Москву для «обирания царя», как гласили призывные грамоты. Сюда ещё надо прибавить митрополитов, архиереев, иноков московских и приезжих, всех попов из главнейших храмов столицы, так называемый «освящённый совет». Затем шли главные бояре и князья-воеводы, думные дворяне, придворные чины, которые под общим именем «синклита» принимали непременное участие в каждом Земском соборе, а в обычную пору составляли думу государеву. Сюда же входили и дьяки приказные с подьячими, «печатники» и другой приказный люд из более важных и чиновных… Больше тысячи человек должно было войти в состав великого Земского собора, созванного весною 1613 года в Москве. К февралю собралось уже около шестисот, и поэтому заседания отдельных групп могли ещё происходить в палатах кремлёвских. Но общие собрания назначались в Успенском соборе, где наскоро устроили необходимые для этого приспособления.
Тут были места для «властей», то есть для духовных лиц, было устроено место для верховного воеводы и его товарищей. Вносились скамьи для более почётных и пожилых «послов земли». А народ попроще и молодёжь занимали места где придётся, стоя проводили заседания или усаживались где попало, на ступенях амвона, у стен, между колоннами, на прилавках свечных, у входа…
Хотя самая святость места, где собирались послы, налагала печать известной сдержанности на участников собора, но многочисленные пристава всё-таки мелькали здесь и там, наблюдая за сохранением порядка и пристойности.
Иноземная стража и свои стрельцы стояли при входе в собор, на паперти и внутри, у дверей, широко раскрытых для послов, без конца прибывающих со всех сторон.
Недалеко от мест, назначенных для воевод и бояр, сгрудилась довольно большая кучка людей, сначала довольно мирно обсуждавших предстоящие для решения вопросы, однако потом беседа перешла в жаркий спор. Лица раскраснелись, резко вызывающе зазвучали голоса, задвигались руки… Вот-вот, казалось, от слов и споров та и другая сторона перейдёт к рукопашному бою.
— Не будет того, што ты толкуешь, и во веки веков не может быть! — надрывался один из спорщиков, наскакивая на другого.
— Вот поглядим, как — буде либо нет! Помалкивай пока! — грозно откликался другой. — Прикуси язык, пока те глотки-то не заткнули!..
— Ты мне глотки-то не зажимай! — ещё горячее выступал первый. — Я те так её зажму, што и не ототкнёшь апосля!..
Уже стали сжиматься кулаки, там и здесь стали заноситься руки…
— Да што вы, чада!..
— Лепо ли так творити!
Протопоп Савва и Палицын, врезаясь в самую гущу спорящих, вместе стали увещевать самых задорных.
— Негоже спор затевать в такие часы великие да в месте столь священном!
— На благое дело мы стеклися, а тута такой грех!..
