Из небольшого числа отобрано было и совсем немного, причём дипломатия и знание придворных отношений играли больше роли, чем врачебные и иные познания.
Всего двенадцать невест попали, наконец, в терема царские на ожиданье.
Спят все во дворце… Перезвон на башнях только и нарушает порой тишину морозной ночи. Сторожа на башнях да на стенах перекликаются.
— Москва!..
— Сузда-а-а-ль!.. — слышатся условные окрики.
— Слуша-ай!..
— Не дрема-а-ай!..
И тают звуки в ночной дали. Снова тишина. Тишина и покой в теремах, опустелых пока, во царицыных. Только в двух опочивальнях, устроенных наскоро из светлиц, спят, раскидавшись на пуховых постелях, раскрасневшись от жары, царящей в низеньких, душных, слишком натопленных покоях, сладко и крепко, сдаётся, спят все двенадцать избранниц. Среди них и Анастасия Романовна Захарьина.
Разметались молодые девичьи тела на белоснежных покровах постелей, и при трепетном свете лампад, горящих в переднем углу перед образами, кажутся они живыми изваяниями из тёплого, розоватого или белоснежного мрамора, до того правильны их очертания, так хороши их лица.
Случайно, должно быть, но одеяла со всех или на пол свалились, или сбиты к ногам. И мамушка-старуха, в каждой комнате тоже на ковре прикорнувшая, никак проснуться не удосужится, боярышень прикрыть…
Лежат те, сбив на себе тонкие сорочки в комок, спят, как юные Евы в первый день творения.
Тут же, неподалёку, — матери, тётки, родственницы старые почивают, которые привезли во дворец девушек. Но в других покоях улеглись они, чтобы храпом Своим не нарушать тонкий сон девичий…
Заглянула было в опочивальни какая-то заботливая мать, но, увидав, как спят девушки, не только не оправила их, а ещё поторопилась восвояси, шепча невнятно:
— Ахти мне, Господи!.. И позабыла я, что нынче это!
Скорей назад нырнула в свои пуховики да в подушки мягкие, нагретые…
И вот около полуночи тихо повернулась дверь на петлях… Вошло двое в опочивальни девушек… Старик один… почтенный… седой… Другой — сам юный царь. Медленно идут между кроватями…
Иван почему-то весь дрожит лёгкой, незаметной дрожью… Внимательно вглядывается в эти живые изваяния… Со всех сторон обходит ряды спящих… Порой — не удержится… К лицу нагнётся, глядит, дыханье затая…
И странное дело: спящие девушки, хоть и не слышат, не чуют, что творится сейчас в опочивальне, но тоже почти неуловимо их ровное дыхание, словно затаили его в груди красавицы окаменелые… Словно у них дух перехватило… И так рдеют лица у всех, будто во сне что-то конфузное им грезится… Что-нибудь вроде этого потайного осмотра и выбора будущей жены царю-властелину…
Вот оба спутника и второй покой медленно, тихо обошли… Глаза у Ивана уж совсем сверкают. Раньше краской лицо заливало ему. А теперь — бледен, точно мертвец, ходит как вампир, жертву выбирает… Да ноздри крупного, с горбинкою носа порывисто, часто вздрагивают…
Кончен осмотр…
— Идём, государь! — шепчет старик, почему-то даже за руку взявший царя.
— Идём… Постой… Там, в том покое… Вторая от стены кто? Я позабыл…
— Вторая?.. Постой, погляжу, государь! — ища в кармане запись, говорит старик.
— Нет, постой… Пойдём ещё раз взглянем… Чтой-то больно по сердцу она мне пришлась… Приглянулась.
— Ой, идём лучше… Негоже, государь… Прокинутся, гляди…
— Прокинутся? Они? Теперь? — с лёгкой усмешкой прошептал Иван. — Да крикни я, прикажи им сейчас прокинуться — не послушают, крепко спать будут. Должен же я свою будущую, богоданную повидать. Навек жена, не на день!
И упрямый отрок перешёл опять в первую опочивальню.
Пока старик по столбику у лампады глядел, кто такая вторая у стены, юноша быстро скользнул к ложу Анастасии Захарьиной, склонился над спящей девушкой и с долгим, жгучим, безумным поцелуем припал к полуоткрытым её пунцовым губам.
И, странное дело, не просыпаясь, не шевельнув телом, Анастасия только руки свои, полные, мягкие, тёплые, сомкнула на шее красавца-царя и ответила, всё во сне, на поцелуй дружка таким же долгим, жгучим поцелуем.
А старик, вздев очки, разбирал в это время:
— Вторая от стены… э… э… Мария Хованская…
— Идём! — вдруг раздался повелительный шёпот царя.
И, не дожидаясь спутника, он кинулся быстро вон из заветной девичьей опочивальни.
На пышных, явных смотринах — ей же, Анастасии Захарьиной, ширинку царь вручил, когда третьи, последние смотры были…
С нею же и обвенчал митрополит Макарий Ивана 3 февраля 1547 года.
Всё было хорошо… но недолго.
Правда, ещё перед свадьбой Иван устроил шумный мальчишник, причём в бане мовником Алексей Адашев вместе с первейшими княжатами состоял — с Мстиславским, Трубецким, Никитой Захарьиным и другими…
И тут-то, против воли, Адашев, всегда избегавший слишком весёлых потех царя-отрока, впервые увидал, до чего человек забыться может, дав волю страстям и пороку.
Но тогда же подумал, чистый душой и телом, будущий руководитель Ивана:
«Женится — переменится. Он ли виноват, что злые приставники не блюли чистоту души отрока-царя, порою ещё на дурное подбивали мальчика; до срока пробуждали то, что спать бы вовсе в человеке должно».
