— Гордыня! Неверие обуяло… Думаю, что я за святой, чтобы знаменья мне Бог подавал… Забыл, что и в безднах адовых светит величие Божие!.. Дальше слушай… Спохватился я, вспомнил виденье моё вещее, когда беда огненная над Москвой стряслась. Да поздно, так себе думаю… И снова нынче в ночи посетил меня… к тебе послал Господь… Слушай, — вдруг загремел Сильвестр, — слушай и трепещи, грешник юный! Овца заблудшая… Вот уж секира при корне древа сухого… Усечено оно будет и ввергнуто в огонь вечный!.. Покайся, нечестивец! Покинь утехи агарянские, игры содомские, оставь крови пролитие! Воззрись на землю… На весь люд христианский, Богом вручённый тебе! Мало ли посещал тебя Господь? И потоп, и мор на землю приходил… Ты всё не одумался! Покайся, чадо!.. Не дерзай паки насилием всяким народ угнетать… Не давай православных синклитам твоим в обиду! Не на то вручён тебе венец прародительский!.. Очисти душу свою от всякия скверны!.. К людям стань милостив… К церкви — прилежен… Не то горе тебе!.. Взвешены грехи все твои на весах гнева Господня!.. Спеши одуматься, чадо!.. Гляди, вон пажити, тобой и приспешниками твоими опустошённые… Сёла размётанные… Град престольный, грехов твоих ради спалённый, аки в последний час светопреставления… Гляди, вон жёны, дети, старцы, в огне обгорелые… Мученики безвинные, агнцы Божии…
— Вижу, вижу!.. — стенал Иван, в уме которого ярко возникала каждая картина, поминаемая старцем, словно бы наяву он видел всё. — Каюсь! Грешен! Прости, Господи!.. Отпусти мне грехи мои, вольные и невольные.
— Стой, молчи! Гляди… Ещё не всё! — властно продолжал старик. — Гляди! — и он посохом указал на стену опочивальни.
В это самое мгновение откуда-то пронёсся по комнате сильный порыв холодного сквозного ветра и погасил почти все лампады, сиявшие в углу пред образами. В то же время сверху откуда-то, как будто из двери, ведущей в запертые покои, мелькнул луч света слабого, скользнул по Сильвестру, по Ивану и озарил часть стены, покрытой дубовой панелью, гладкой, полированной.
Иван глянул по направлению руки Сильвестра — и волосы поднялись дыбом, зашевелились у него на голове. Он застыл от ужаса…
Там явственно в светлом большом кругу стали скользить знакомые тени. Не раз совесть вызывала их перед взором отрока. Но никогда с такой яркостью не видал он всех убитых, замученных, казнённых и задушенных по его повелению, по прихоти его… Вот — Шуйский Андрей, залитый кровью, с поникшей головой. Лицо плохо видно. Но наряд, волосы, посадка — всё его… Это он, он самый!.. Вот юные сверстники Ивана — Дорогобужский, Кубенский, Воронцовы-братья… Овчина Федя… Закрыл глаза Иван, а они всё идут, идут без конца. Но теперь он видит, как с укором кивают они головами… Он слышит, как шепчут их мёртвые уста:
— Душегуб! Убийца…
А голос Сильвестра снова гремит:
— Не закрывай очей на духовную скверну свою… Гляди!..
Раскрывает невольно опять глаза Иван, глядит… И видит самого себя, объятого адским пламенем… окружённого духами тьмы, которые ликуют добыче!.. И мучат, вонзают в него трезубцы свои…
Рыдание вырвалось из груди царя!
Вопль огласил весь покой, вырвался в раскрытое окно и замер в ветвях тёмных деревьев вековых…
— Помилуй! Прости! Защити, Господи!.. Каюсь во гресех моих тяжких… Ты, что разбойника простил и спас на кресте, Спасе многомилостивый, помилуй мя, окаянного… Помилуй мя!
И, бия себя в грудь, распростёрся в молитве Иван.
— Гляди! Снова раздаётся голос…
Поднялся и видит Иван отца своего, хотя и не помнит он лица его, но такой вот отчеканенный лик покойного Василия висел у него на шее, на гривне золотой. И грозит ему отец… А из-под земли словно лязг цепей раздаётся, тяжёлых железных цепей… Или врата адовы до срока разверзаются… И вдруг глухой замогильный голос разносится в ночной тишине.
— Покайся, сыне! Близок час!.. — вещает этот замогильный голос.
Отец грозит и глядит сурово. И сейчас же сверху, словно с неба, отклик послышался резко, повелительно:
— Покайся, чадо! Близок час…
Вскрикнул дико Иван, повалился без чувств…
— Не было бы худа, отче! — быстро входя в опочивальню, зашептал Адашев, стоявший за дверьми, всё слышавший и видевший, что происходило с Иваном.
Сильвестр только рукой отмахнулся.
Адашев нагнулся к Ивану и стал прислушиваться. Юноша лежал в глубоком обмороке.
— Сомлел он, отче!.. Положим его.
И Алексей, добрый и жалостливый по душе, стал поднимать с помощью старика Ивана, уложил его в постель, за которой уж никого сейчас не было. Чревовещатель, приведённый сюда в своё время, ушёл, как и пришёл, согласно заранее полученным указаниям.
Курлятев, третий пособник, которого научили управляться с фонарём, так же тихо прикрыл верхнюю дверь опочивальни, как раскрыл её, и по пустым покоям прошёл в отведённые для свиты флигеля…
Иван всё лежал, не шевелясь, почти без дыхания, бледный, с тёмными кругами, успевшими окаймить глаза.
— Отче, право, боюсь я…
