А это не нравилось людям, принявшим власть. Не желали они этого, находили вредным для царя, опасным для себя, особенно ввиду предстоящих тяжёлых войн с татарами, с Ливонией, с Литвой, срок перемирия с которой скоро истекал.
«Что скажут люди: «Пришли поп с сурожанином, новгородцем, царя заполонили, нашу кровь льют, наши гроши изводят!..» Сами крестьяне не подумают, бояре их научат, прижатые нами».
Так думал Сильвестр, так полагал и Адашев, когда Макарий навёл их на известные мысли. И решили они поставить царя лицом к лицу со всею Русской землёй.
Решили, столковались, Ивана уговорили при помощи того же владыки-митрополита, хоть тот и крылся в тени, — и всё сделали по мысли Макария, как внушил он незаметно.
Раннее летнее утро, воскресенье.
В тёплом воздухе так и висит звон колокольный над возрождённым Кремлем белокаменным.
Жаркий солнечный луч золотой горит на свежепозолоченных крестах да на маковках высоких соборов и церквей, уцелевших от последнего пожара или заново в два года с лишком отстроенных.
Площади кремлёвские полны народом.
Берега Москвы-реки и Неглинки, что широкой дугой огибает весь детинец, тоже усеяны толпами людей. Сверху если взглянуть, от народу черно вёрст на десять вокруг Кремля.
Пешие, конные, в колымагах, в каптанках-возках, по воде в лодках, на паромах, — всё новые и новые волны народа текут сюда со всех концов, со всех посадов, изо всех деревень и сёл окрестных, из ближних и дальних городов.
Подъезжают и подходят запоздалые. А уж раньше десятки, сотни тысяч народу сошлись в Москву к этому дню и съехались отовсюду. Кто у дружков да на подворьях монастырских или у дворников торговых, на постоялых дворах, места себе не нашёл, те станом стоят в рощах пригородных окрестных и на зеленеющих пустырях городских, раскинутых без счёта между отдельными посадами и «концами», участками городскими.
Много здесь тех людей, что по указу государеву поспешили на Москву, на Земский великий собор, ещё на Руси доселе не виданный. Из всех городов, из посадов больших выборные от сословий сюда собрались.
Но большинство по своей воле пришло, чтобы хоть издали поглядеть и от других скорей услыхать, что молодой царь, Иван Васильевич, будет говорить земле, чего ждёт от неё, что сам ей сулит и обещает?..
Весело, радостно перекликаются своими медными грудями все московские колокола… Но даже их переливчатый, громкий перезвон заглушаем бывает порой говором, гомоном и гулом всенародным, плеском вселенской волны.
Особенно тесны сплошные ряды человеческих тел в Китай-городе, перед Фроловскими, позднее Спасскими воротами, по правую руку от которых стоит небольшая церковка на Рву, «на крови казнённых» названная, так как через дорогу, наискосок от церкви, красуется невысокий, подковообразный помост — Лобное место.
Здесь ручьями лилась кровь при деде, при отце Ивана. Потоками хлестала в его детские и отроческие годы… Реками хлынет, закипит потом, в зрелый возраст, когда прикуют к имени — царь Иван Васильевич — прозвище Грозный царь…
Но теперь, вот уж третий год, и не видно здесь забавного для черни зрелища… Не обагряет пурпурная струя крови белый снег зимний, не прибивает она летом пыль летучую… Не хрустят кости на дыбе, не свищут ремни батогов и плетей-тройчаток с проволокой медной на концах… Только торговый гомон и клик всегда носится… Ржание коней долетает от недалёкого рынка конного, где тысячи голов из крымских и ногайских степей сгоняются для продажи, для тавренья, служащего знаком, что за коня государева пошлина плачена…
Велика Лобная площадь. Не красуется ещё на ней дивный, сказочно-причудливый храм Василия Блаженного, созданный только после славного взятия Казани.
Пол-Кремля можно уставить на площади — и ещё места останется. А сейчас — тесно на ней… Стоит «материком» толпа… Вся ни взад, ни вперёд, ни в сторону не может ни колыхнуться, ни шелохнуться… Гром с неба ударь, татары напади сейчас — не побежит никто прочь, потому как некуда!
Только чудо можно бы заставить это могучее плотное тело, в какое скипелись тысячи людей, раздаться, сжаться, отступить хоть на пядь, образовать просвет в народных рядах…
И чудо совершилось.
От самого дворца царского до Лобного места на мостовой, поверх толстых брёвен, из которых эта мостовая настлана, доски толстые, байдашные, барочные доски набиты. Образуют эти доски дорожку, по которой царь пойти должен.
Вдоль всей дорожки, в два ряда, почти плечо к плечу, стража поставлена в лучших уборах и нарядах воинских, с пищалями, с алебардами и секирами длинными.
Но народ стражи не побоялся, сбил её с мест, прижал один ряд к другому и знать ничего не хочет.
Смирно стоит стража, уж и не обороняется от натиска, как не может бороться с порывом ветра паутинка осенняя, лёгкая, что бабьим летом в ясный день по воздуху носится.
