И особенно настойчиво старался он выписывать иноземных мастеров, литейщиков, зодчих… Лил пушки, ковал оружие… Строил храмы новые… И порой, придя поглядеть на новое «дело» осадное, вылитое искусником-пушкарём, по имени Первой-Кузьмин, изучившим дело от фрязина, царь не только любовался пушкой, но ласкал, гладил, словно живое существо, трехсот-четырехсотпудовые стволы и сам «крестил», давал им имена.
— Вот этот — на татар пойдёт на упрямых. Он переупрямит их и пусть наречётся «Онагр», сиречь осел дивий, што и бритых ослов превзошёл. А эту, ростом подлиннее, пошлём ливонские стены бить — и буде прозвана «Ерихонка».
Укрощённые бояре во всём безропотно помогают царю, подчиняясь особенно влиянию Макария, твердящего вельможам:
— Бог чудо явил! Просветил душу отрока. Бросьте свару! Не повертайте царя на старое!
Сильвестр, сменивший Бармина в качестве государева духовника, неустанно влиял на Ивана, призывая себе на помощь имя Божие, заветы Христа и Писания Церкви, всё, что говорит о чистоте души, о добродетелях человеческих.
Фёдор Бармин видел смерть Глинского, видел, как старика на части растерзали в самом храме, у митрополичьего места, где несчастный искал спасения от разъярённой черни. И на другой же день протопоп захворал от потрясения, пережитого в эти минуты. Душа и тело честолюбивого священника надломились. Но он был пришиблен окончательно, когда Макарий призвал его и объявил о назначении Сильвестра духовником царским.
Шатаясь, вышел протопоп от Макария.
Через несколько дней после того, 6 января 1548 года Бармин принял пострижение в Чудовом монастыре, но не с целью проложить себе дорогу в митрополичьи палаты, как раньше мечтал.
Каясь со слезами на глазах перед духовником своим, Бармин твердил:
— Грешен я!.. В крови неповинной грешен. Глинский Юрий и присные его по моему навету погублены… Грешен, окаянный, без меры!.. Только и надежды, что схиму приму, умолю Бога… А то ни ночь, ни день покою нет… Вижу всю гибель безвинных, по моему слову их постигшую… В келью затворюсь, стану грехи отмаливать.
Так и сделал Бармин.
Сильвестр, ставший на его место, ревниво хранил душу царя.
Адашев, хотя и без всяких отличек, без величания, но фактически стал верховным правителем и оберегал царство, как умел. А ему от природы присуща была способность к правлению.
Произвол, лихоимство боярское прежнее, волокита судебная — всё это было стеснено городовыми, монастырскими и сельскими вольными грамотами, дававшими народу возможность вводить у себя нечто вроде теперешнего самоуправления, посредством выборных, губных и земских старост, сотских, десятских и проч.
Казна царская, которую теперь уж не грабили так открыто, дерзко и безнаказанно, богатела. Скапливались средства и на внутренний обиход, и на предстоящие большие походы, о которых толковал, которые жарко обсуждал Иван с Адашевым, Курлятевым и с лучшими воеводами своими.
Народ тоже успокаиваться стал. Опустелые от голода, мора и произвола наместников деревни и сёла опять заселялись понемногу.
Вольнолюбивы селяне московские. Плохо им на одном месте — они на другое идут, лучших господ, нового счастья ищут.
Придут осенние сроки переходов, и потянутся «переходчики» с одного тягла на другое, а то на «чёрную» землю государеву садятся. Всё-таки легче. Не сгоняют, по крайности, там с пашни, не дав осенью и семян собрать, как делают злые вотчинники-помещики.
Правда, из тяглой общины, которая сидит на земле монастырской или государевой, свободного выходу нет. Откупаться надо. Так ведь бежать можно. Пути никому не заказаны.
И вся эта «бродячая Русь» оседала прочней и, словно ил плодотворный в реке, отстаиваться начала.
Потому, конечно, и реже недороды, меньше голодовок стало. И мор не так часто жаловал…
Легче вздохнула земля Русская.
Народ сытей — и торг живей. Богатеть быстро стала и сама Москва, сразу, как птица Феникс, в два месяца возрождённая из пепла.
Много разного люду в Москве, а больше всего торгового.
Да и кто не торгует в ней?
И мелкий служилый человек: стрелец, пушкарь, подьячий, посадский… И дворяне в торговые люди записывались, «гостями» объявляли себя.
Недаром Москва выросла и стоит на великом междуземельном шляху, на пути из варяг в греки и дальше, на Восток, богатый и миррой, и золотом, и шёлковыми тканями, и тайнами древних волхвов.
Пахотные интересы земледельческих по натуре славянских племён, из которых сложилось государство, — здесь, в узловом историческом посёлке, на Москве, счастливо связались с торговыми интересами, и создалось царство Московское, а потом и всея Руси!..
Понимал это Макарий, внушил Адашеву… Тот передал Ивану, осветив сознательным огнём инстинкты «собирателя земли», переданные царю его предками.
Но семнадцать лет розни между царём и землёй, во время безначалия, во дни правленья боярского, положили на царствовании Ивана свою резкую, недобрую печать.
Царь — не знал земли хорошо, земля — царя не знала, или, вернее, знала с дурной стороны.
