— Ничего, говорю… И врачевание так делают: поневоле согнившую гагрину (гангрену) стружут и режут железом, и дикое мясо, на ранах растущее, обрезают до живого тела. Пусть телу тяжко, зато душа от язв и от струпов прокажённых очищается!..
И Сильвестр, спокойный, суровый, стал ждать, когда очнётся Иван.
Вот он вздохнул… пошевельнулся. Сознание вернулось к нему. Он вспомнил, задрожал, огляделся…
Светло в покое и от огней, зажжённых догадливым Адашевым, и от первых лучей зари, блеснувшей на краю небес, с которых унеслись грозовые тучи.
— Отче… Алёша! Жив я ещё?.. Попустил Господь! Дал покаяться! — заговорил быстро Иван. — Я покаюсь… Я покаюсь… Исправлюсь… Только вы… вы оба не покидайте меня! — жалобно, тихо молил напутанный царь.
А крупные, жаркие слёзы так и катились по бледным, за одну ночь исхудалым щекам…
Ясный рассвет вставал над землёю вдали.
С рук сошла боярам смута народная на Ивановской площади. Никого не преследовал царь.
Напуганный Михаил Глинский с другом своим, бывшим псковским наместником, князем Турунтаем-Пронским, на Литву было побежал.
Но недремлющий враг, князь Пётр Шуйский, обоих изловил и представил царю.
Посидели немного под стражей беглецы, покаялись, что со страху, ожидая участи Юрия Глинского, решили родине изменить — и простил их совершенно переродившийся Иван. Лишь далеко, на Каму, воеводой послали конюшего и дядю царского, бывшего первого боярина Михаила Глинского.
Только не пришлось и врагам, соперникам Глинских и Бельских, воспользоваться плодами победы. Не они, два неизвестных, простых человека, неизвестно как и почему, стали у кормила правления: протопоп Сильвестр и постельничий Алексей Адашев. Вверился слепо государь, всю свою власть сдал им обоим, простым земским людям.
И вздохнула свободнее Русь.
Царь сам тоже не без дела сидел. Не терпела того кипучая натура Ивана. Временное оцепенение, угнетенье — отголоски пожара и бунта, — всё прошло, и после здорового отдыха, после покойной жизни — вспыхнула былая энергия.
Осенью же 1547 года стали большой поход на Казань снаряжать.
В декабре царь во Владимир, как водится, прибыл. В январе 1548 года туда пушек, пищалей осадных навезли, начали полки все стягиваться: и русские, и татаре касимовские, и казаки порубежные.
Двинулись вперёд. В феврале только до Нижнего Новгорода добрались, потому как распутица страшная была. Ни морозов, ни снегу Бог не давал.
Дожди так и лили во всю зиму зимскую…
Когда стали из Нижнего на остров Роботку переправляться, оттепель ещё пуще ударила.
Волга, едва было застывшая, полыньями покрылась. Вода выступила из продушин и весь лёд сверху залила. Пушек, пищалей больших, стенобойных много погибло, под лёд ушло… Немало и людей в продушинах утонуло, потому под водой не видно, куда идёшь…
Три дня стоял на острове царь. Холодов ждал, дороги исправной. Так и не дождался.
Послал он тогда на казанцев воеводу своего главного, князя Бельского.
— Ты сойдись с Шигалеем в устье Цивильска, князь! — сказал Иван. — А я домой поверну… Не сподобил, видно, меня Бог, за грехи мои за все, на неверных ополчиться!..
И расплакался даже горько полубольной, ослабленный недавними страхами царь Иван.
Удачен был поход Бельского, много добра добыл и пленных татар привёл он в Москву, и щедро наградил воеводу царь; а всё не весел сидел Иван, на всех пирах своих, пышных и торжественных, правда, но уж не таких бесшабашных, как прежде. Очистился дворец, как очищена была душа юноши. Ни скоморохов, ни шутов безобразных не видно. Только Сёмушка Клыч, бахарь один любимый, оставлен, причитальщик и сказочник, нечто вроде старых баянов. Почти ежедневно на сон грядущий сказанья, былины и сказки Сёмушка царю рассказывает. А в общем дворец на обитель священную стал похож. Посты строго соблюдаются. Службы ежедневно во дворце церковные. К «празднику», в престольные дни, по монастырям кремлёвским и по соборам ходит к литургии царь. Молодая царица тоже там бывает, являясь незримо для толпы переходами крытыми. Ни её, ни патриарха не должен часто видеть народ. Вместо похлебников, ласкателей развратных, ребят голоусых, царских наложников, на государевом верху калеки да нищие, богомольцы завелись. Заботится о них Иван.
В прощёные дни на Масленой и в Страстную неделю тайные ночные выходы царские совершаются: милостыню царь раздаёт собственноручно, колодников, заточенных посещает и жалует…
Строго исполняя религиозные обряды, которыми, бывало, пренебрегал довольно часто, юный государь и в это дело внёс присущую ему напряжённую деятельность, нервную страстность. Он увлёкся церковным пением… Привлекал в свою «стайку» церковную, певческую лучших певчих; искать повелел голоса «изрядные» по всем царству и до слёз заслушивался согласных церковных напевов, стараясь, чтобы его певчие были лучше даже митрополичьих «стаек». Даже сам напевы для канонов сочинял.
Но и этого всего было мало, конечно, для юноши, только и мечтавшего что о славе, о величии царском.
