Могу привести примеры и из 91‐го года. 21 августа меня пригласили выступить на Лубянскую площадь. Собралась огромная толпа, вплоть до Манежной площади, и заполонили Старую площадь, с загибом. Встретили с таким энтузиазмом, что я испугался. Это был крик восторга. Но мне в нем слышалась какая-то дикая неуправляемость, дикая такая анархия, способная на все. Что бы я ни сказал – хоть глупость, хоть не глупость, – все равно крик одобрения. И в какой-то момент я почувствовал, что дело-то ведь плохо.
Я вам клянусь, Юра, я вам клянусь. В один момент почувствовал – у меня аж спина испариной покрылась, и дрожь такая стала трясти. Стоило мне тогда сказать: «Ребята, а что это за здание у меня за спиной? Нужно оно нам или не нужно?» Я, конечно, могу ошибаться, но ей-богу, у меня было такое ощущение, что сейчас эта толпа заорет: «Не нужно» – и начнется побоище. Потом мне сказали, что там уже готовы были тысячи вооруженных людей, чтобы защитить КГБ.
Я был напуган. Думаю, попал. Хотя перед этим выступал в Моссовете с балкона и у Белого дома, ну и так далее. Но что такое толпа, я впервые почувствовал на Лубянке. Закончил, говорю: «Спасибо» – и спускаюсь. Тут меня взяли на руки, у меня фотография есть, и понесли. Я дрыгал ногами, неудобно, не привык, только мама, наверно, младенцем носила. И до Манежной меня тащили на руках, потом все-таки мне удалось как-то спуститься. И вся эта толпа меня провожала до Моссовета. Крики раздавались: «Вы только нам скажите, мы готовы!»
ЮР Почувствовали себя народным кумиром?
АЯ Вот понимаете, у меня, наверно, это распределилось как-то: страх за их бессмысленные действия и одновременно ощущение, что правильное дело делаем все-таки.
ЮР То есть ощутили себя все-таки частью толпы?
АЯ Если внимательно вслушаться в гул, в то, что там происходит: пение, борение, – жутковатость появляется. Жутковатость. Я толпу очень боюсь, очень боюсь бикфордова шнура. Вот кто-то где-то – нарочно ли, случайно – подожжет – и катастрофа. Единственное, что меня в этой мысли спасает, что народ теперь просто устал и махнул рукой не только на восторги, но и на протесты, и на возмущения.
ЮР Александр Николаевич, среди советских или партийных лидеров вы хоть и были, может быть, белой или серой относительно вороной, но все-таки были из этого круга. Как к вам относятся сейчас эти люди?
АЯ У меня нет никаких контактов, я не иду на них. Это чрезвычайно скучно. Да мне и неохота, знаете, петь старые песни.
ЮР А как произошел этот поворот от веры в коллективизм до отторжения большевизма? Мне интересно, потому что это свидетельство какого-то живого организма, который разворачивается, получает возможность осмыслить ситуацию.
АЯ Ну, в Конституционном суде я привел слова Бальзака, что не меняют своих мнений одни болваны. Потом они обиделись, вот эти болваны. Но ничего не поделаешь.
Если вы посмотрите мою статью, написанную еще до перестройки, когда я был послом в Канаде, статью о догматизме и традициях, там уже достаточно открыто изложена моя позиция о том, как догматизм мешает развитию. И я сравниваю наглый динамизм с замшелым традиционализмом. И все-таки склоняюсь скорее к динамизму. У меня нет ни одной статьи по марксизму-ленинизму.
ЮР Как же это вы – идеолог, секретарь ЦК КПСС, увернулись?
АЯ А вот так. Я никогда не считал себя верующим, но у меня нет ни одной строчки оголтелого атеистического характера против религии. Я не провел ни одного такого рода совещания, от всех таких совещаний, конференций ушел.
Вы вправе задать вопрос: что ж ты, милый мой, хитришь-то? Как же ты тут выжил-то? Чего ты выпендриваешься?
ЮР Лукавили?
АЯ Лукавил, да. А я отвечаю на это вот как. Почему меня так долго не выгоняли, хотя в конце концов выгнали? А вот как-то наградил Господь Бог умением слагать слова в политических текстах. В партийных аппаратах к пишущим было постоянное недоверие. Но вместе с тем помощников-то держали. Кто-то должен был писать. И я не помню ни одного, как говорят, небожителя, с кем я отработал в ЦК, которому бы я не писал доклады. Ну, какие? Апрельские да ноябрьские.
Дело иногда доходило до смешного. Я помню, Ильичёв мне сказал: «Сделай Подгорному[149] ноябрьский доклад, привлеки кого-нибудь». Я позвонил Саше Борину[150], говорю: «Ты давай международную политику пиши, а я внутреннюю». Ну, написали, склеил то, что сделали, и послали. И Подгорный прочел… Слышу, там в одном месте бессмыслица, в другом. Поменяли, как им удобно, ничего, что глупости.
ЮР Никто из них сам не мог писать?
АЯ Никто. Кроме Горбачёва. Ну, это уже отдельный случай. Это, конечно, редкое исключение. Брежнев вообще не писал, ручки не брал.
ЮР И чем умнее вы писали этот доклад, тем более вы продлевали политическую жизнь этого человека, потому что вы создавали ему популярность?