АЯ Начну с банальной вещи. Я действительно верил одному – идее крепкой учебы. Я очень хорошо учился. Возможно, это была компенсация за то, что я не умел драться и всегда проигрывал всякие кулачные схватки. Мне до слез было обидно, что я не умею этого делать.
Но в деревне с этим не считались. И я часто уходил от компании. Что я делал? Читал. В восемь лет я прочитал «Тихий Дон». Почти ничего не понял, но у меня осталось какое-то ощущение загадочной жизни, которой у меня не было и никогда, видимо, не будет. Какой-то выдуманной, фантастической жизни. Какие-то храбрые люди чего-то достигают… Конечно, я потом читал его еще раз. Почему «Тихий Дон»? Да потому, что это была единственная книга в нашей деревне.
ЮР Родители грамотные были?
АЯ Да! У папы – четыре класса церковно-приходской школы. Мама – нет, полгода или три месяца училась в школе, потом ее в няньки отдали. А я все время учился.
Когда кончил семилетку, мама настаивала, чтобы я пошел, как все порядочные парни, в какое-нибудь училище в Ярославле. Я сказал: «Нет, в восьмой класс пойду». А она говорит: «А что там? Ну чему ты там научишься, зачем все это? Или дураком будешь, или ослепнешь». А у меня с глазами действительно были проблемы, была золотуха, воспалялись часто.
Но отец у меня другой: «Нет-нет, пусть сам решает». Еще три сестры младшие, я старший. Отец насчет выбора мне внушил очень рано, где-то во втором классе. Мама хотела заставить меня выпить святую воду, пришла из церкви, а я сказал ей: нет, не буду – я пионер. Учительница сказала, что святая вода – это чепуха. Она выплеснула из ложки воду и по лбу как треснет меня этой ложкой. Тут вмешался отец: оставь его, говорит. Ему жить, ему решать. Это мне, семилетнему сопляку. Не надо, пусть сам, у него своя жизнь.
С тех пор у меня эта идея, что человек сам выбирает себе жизнь. Вот до сих пор она у меня сидит, считаю ее для себя наиболее существенной. И когда перестройка началась, у меня во всех выступлениях звучал тезис о самостоятельном выборе человека. Ну, это и есть свобода, собственно.
Насколько мы ведь сейчас забыли, как жили, какие были отношения между людьми, к слову. Всякое было, и подвижничество, и мерзость.
Я думаю, какую гигантскую дорогу мы буквально проскакали, пролетели, промчались. Потому что после такого кошмара, который был семьдесят лет, должно было появиться не только чувство обиды, чувство страха, но и чувство ответственности.
ЮР Вы сказали «кошмар», Александр Николаевич. А когда вы были в ЦК КПСС и на дипломатической работе, и потом, когда вы вернулись с нее и попали как раз внутрь этого котла, который кошмар заваривал, – ощущали ли вы тогда кошмар? Или это ощущение возникло к 90‐м годам, или к 86‐му году, когда это гнилое дерево уже стало валиться?
АЯ Тут, пожалуй, две стороны, что ли. Во-первых, существует миф, что я всю жизнь работаю на идеологической работе, это не так. На самом деле в Ярославле я официально был инструктором отдела школ и занимался преподаванием. Контроль иностранных языков, и еще десять областей курировал.
Во-вторых, я действительно работал в пропаганде до поездки в Канаду. Но вы говорите «в котле», а таким вот котлом, где действительно решались какие-то проблемы в ЦК, было Политбюро и Секретариат. Остальные все – мальчики на побегушках. Другой разговор, что эти мальчики могли по-разному себя вести. Они проявляли постоянную инициативу, делали карьеру. Понимаете, я вот к чему говорю это: я боялся очень инициативников. Ну и, конечно, доносчиков, это страшное дело.
Я помню, меня пригласили выступить в Политехнический музей. Я полтора часа говорил, четыре часа шла дискуссия. И мне задали вопрос: как теоретически объяснить путь социалистической ориентации. Я говорю: «Я такого понятия не знаю». Ну и что, через два дня – в ЦК. И я объяснялся.
ЮР А в ЦК были доносы?
АЯ А как же, я сам три раза по доносам был в Комитете партийного контроля. Хотите расскажу? Факт первый. Шкирятов Матвей Фёдорович, председатель Комитета партийного контроля, называли его «совестью партии».
ЮР В предбаннике обязательно сидел врач.
АЯ Да. «Совесть партии». Вот. Однажды вызывает меня первый секретарь обкома: «Шкирятов тебя вызывает, ты не знаешь чего?»
Приехал. Василенков был у него секретарь. «Ступайте к Матвею Фёдоровичу» (Шкирятову – председателю Комитета партийного контроля при ЦК КПСС, одному из самых отвратительных аппаратчиков ЦК партии). Он: «Молодой человек (я действительно был молодой), вот письмо. Партия объявила решительную борьбу против космополитизма. У вас пять вузов, и тишина, почему не беретесь? У вас засилье космополитизма. Смотрите, что в медицинском институте творится, смотрите, что в технологическом…»
Я моргаю глазами, тогда не очень соображал. А видимо, они искали мальчика для битья, чтобы показать на страну свою строгость, верность партийной линии. Им не нужны были мои объяснения. «Мы должны тут посмотреть, в состоянии ли вы исполнять партийную линию. Идите».