Я поднялся и пошел. И он, видимо, вслед мне смотрел. А я хромой, ковыляю. «Постойте. Это что у вас?» Я сначала не понял, что. «Ну, с ногой». – «Как что, ранение». – «Вы что, на фронте были?» Я говорю: «Да». – «Где?» Вижу на лице какой-то интерес. Я сказал, где, кто командующий. Ну, задал вопросы какие-то. Проверял, видимо. И помягчел: «Ну ладно! Идите. Но учтите наш разговор». Я говорю: «Хорошо, учту».
Проходит год. Снова секретарь обкома: «Тебя опять к Шкирятову». Я приехал, конечно. А он забыл, что со мной разговаривал, понятно. «Что же это у вас происходит, что у вас за перегибы в области?» И тут я уже чуть поопытнее стал: «Матвей Фёдорович, вы ведь меня уже вызывали по этому вопросу». – «Как вызывал?» Он нажал кнопку: «Ну-ка, дайте дело». Притащили досье на меня. Он взял, смотрит письмо. И матом! Одна и та же рука писала.
ЮР То есть донос?
АЯ Да, одна и та же рука, один и тот же человек.
ЮР Теперь обратимся к другой истории. Она, по-моему, о заложенной в вас свободе. О преодолении угнетения ее.
АЯ Про церковь, да? Эта история совершенно неожиданная. Был я в Америке по приглашению большой адвокатской фирмы, в Кливленде.
Воскресенье. Собираются все в церковь. И один профессор говорит: «Александр Николаевич, а вы с нами пойдете?» – «Да ради бога, почему нет?» Церковь протестантская. Я пошел с ним. Пришли. Вижу, лавочки, сел. Молодой проповедник, выступают женщины, песни поют, дети вышли. Контакт с аудиторией. И вдруг этот проповедник говорит: «У нас здесь гость из Москвы, такой-то». Всё. Ничего себе церковь, для меня это непривычно. Он опять какую-то проповедь прочитал, потом: «Господин такой-то, а может быть, вы нам что-нибудь скажете, мы были бы вам очень благодарны».
А меня как громом, как холодной водой. Думаю: «Чего я буду говорить-то?» Во-первых, я церковный лексикон не знал, религиозный. Во-вторых, сразу собраться и что-то им сказать… Как-то вроде неудобно.
И вот я пошел. И пока шел до этой трибунки, думаю: сейчас встану, поверну голову к этой пастве, к прихожанам, и скажу, что в голову придет. Но нервно мне. Я-то думал, сейчас произнесу о всеобщем братстве, о солидарности чего-то такое. Но разговорился. Минут пятнадцать выступал. Они внимательнейшим образом слушали. Чего-то меня понесло: борьба, добро, зло. Откуда-то возникли эти слова. Но ничего, поаплодировали. Американцы любят показать свое уважение, вежливость.
Когда вышел из церкви, каждый выходящий считал своим долгом подойти ко мне и пожать руку. И сказать спасибо.
ЮР Вы много пишете о фашизме и возможности его возрождения. Александр Николаевич, вы можете объяснить, как страна, которая столько потерпела от фашизма, неофициально, но терпимо к нему относится…
АЯ Политические интересы присутствуют. Но это еще бескультурье, дикость, психическая ущемленность и нищета. Когда человек задавлен, необразован и мало что в жизни знает, он обязательно склоняется к каким-то экстремистским взглядам. Ну, вы же не раз смотрели кинохронику 30‐х годов, как одобряли смертную казнь: «Собакам – собачья смерть. Шпионов – на виселицу». И все это – с горящими глазами, с вдохновением, искренне.
ЮР Христианская страна в основе своей.
АЯ Ну какая она уже христианская! Я знаю, что есть противники моих взглядов на этот счет. Мы приняли византийский вариант христианства. Вот и бултыхаемся в этом. Ведь, если вдуматься, политические игры, интриги – это все византийство. Правила какие-то коварного поведения, двоемыслие – это оттуда идет, к сожалению. А поклонение вождям, поклонение вещам?
Я сейчас говорю о религии. Но потом это переносится и на светскую жизнь. Поклонение, замешанное на страхе, возможно, и порождает терпимость к фашизму как к явлению. Точнее, безразличие. Не касается, мол, меня. Вот я и не считаю. А задумался бы! Гитлер в войнах много погубил людей, но своих политических противников с 38‐го года до начала войны он уничтожил десять тысяч человек.
ЮР По сравнению с нашими миллионами.
АЯ По сравнению с нашими десятками миллионов. Вот какая история. В Германии не было гражданской войны такого сорта, как у нас, когда было уничтожено тринадцать миллионов.
По самым скромным подсчетам (указываю здесь в чистом виде, в статистическом), мы потеряли с войной шестьдесят миллионов. Я не считаю не родившихся. Но я считаю как бы очень грубо: тринадцать миллионов – Гражданская война, пятнадцать миллионов – Сталин, шестьдесят миллионов – с Великой Отечественной и другими войнами. Вот и все.
Не трогают эти цифры людей. Изменились ориентиры или нет? Да, в общем, раньше к диссидентам относились гораздо жестче, чем к фашистам. Для меня это тоже загадка.
Я дважды разговаривал с Борисом Николаевичем Ельциным по этому поводу. После последнего разговора он все-таки подписал указ. Не скажу, что он приводил аргументы против. Нет. Говорит, мне объявляют, что определения фашизма нет. Я ему: да какое вам определение-то надо? По их действиям надо смотреть. Фашист в каждой стране разный.