И действительно, у Михаила Сергеевича было этих подписей больше, чем у нас, ему накануне их отвезли. И вот что Михаил Сергеевич так передернул и, в общем, обманул страну с этими подписями, вызвало растерянность Андрея. И есть кадры, их иногда показывают по телевизору, как он очень растерянный уходит с трибуны. И вот это его как-то ужасно взволновало тогда. Вообще, прямая ложь его всегда ставила в состояние растерянности.
В Горьком был такой случай, наверное, не единичный. Этот как-то мне врезался в память: мы сидели почти у двери, которая в квартиру, смотрели телевизор, потом собрались выйти на улицу, и когда открыли дверь, у нашей двери висела авоська с фруктами. Крымскими, среднеазиатскими, такое впечатление было, что это от татар каких-то. И Андрей Дмитриевич – сидящему неотступно милиционеру: «А кто это принес?» – «Я не знаю», – он говорит. И Андрей Дмитриевич спросил: «Ну почему вы нам не позвонили?» – «А вас не было». Мы никуда не уходили. Мы были у самой двери, понимаете. И вот когда такая ложь, Андрей всегда вытаращит по-детски глаза и не знает, что на это сказать. Это я могу сказать «сволочь» этому милиционеру, а он не может. А вместе с тем для него это непереносимо. И с Горбачёвым повторилась та же ситуация.
ЮР Как он относился не к понятиям, a к словам «нравственность», «мораль»?
ЕБ Слова есть слова. Относился как к словам. Понятия очень многие сидели в нем глубоко.
ЮР Ну а в чем он себя мог укорить сам?
ЕБ Мне трудно говорить об этом, как-то это очень интимно, что ли, лично. Как раз вот то, о чем многие думают, что его общественная деятельность стала следствием того, что у него было какое-то там покаяние по поводу бомбы. Андрей Дмитриевич до самого конца так говорил: «Так далеко я не зашел». Он до самого конца, буквально до последних минут жизни считал, что наличие ядерного оружия является фактором сдерживания. И он считал, что мир живет с 45‐го по 89‐й год без Третьей мировой благодаря этому.
Более того, он должен был бы вступить в противоречие, если бы сейчас был жив, с движением за полное ядерное разоружение. Андрей Дмитриевич считал, что ядерное оружие надо уничтожать постепенно. И оружие сдерживания сохранить в пределах от тех количеств, которые были на 89‐й год, на бóльшую часть следующего века. Я не знаю, как его взгляд на эту проблему изменился бы в связи с трансформацией Советского Союза, на тот мир, который мы имеем сегодня. Но вот в 89‐м году его точка зрения была такой, я ее изложила абсолютно точно.
ЮР Я тоже задавал этот вопрос, и он сказал, что угрызений совести за создание оружия у него не было.
ЕБ Абсолютно, никогда.
ЮР Он был способен менять свои убеждения?
ЕБ Да. И когда я ему как-то сказала, что Томас Манн говорил, что в историческом плане только дурак не меняет свои убеждения в зависимости от изменений исторической ситуации, ему это очень понравилось, вот. А возвращаясь к теме покаяния, я бы сказала, что в какой-то мере у Андрея Дмитриевича был счастливый характер в том плане, что он не был самоедом. И даже зная за собой какие-то ошибки в личной, семейной жизни, в течение многих лет, которые он прожил, он стоял на позиции: лучше ошибку не повторять, но нельзя съедать свою жизнь за прошлое.
Это, думаю, счастливый тип характера, потому что ведь есть люди, которые рефлексируют и тратят на это целую жизнь.
ЮР А чем вы объясняете, что сейчас многие люди, которые разделяли убеждения и были в одной идейной, скажем так, связке с Андреем Дмитриевичем, почти не вспоминают его или считают за благо даже иногда и камень бросить.
ЕБ Это неважно, а с другой стороны, очень часто используют всуе имя Сахарова, как половую тряпку, для того чтобы вытереть ноги и подняться на более высокую политическую ступеньку. Ну, мне кажется, дело не в Сахарове, а в том, что все те многоречивые ораторы, которых мы на высоте первого глотка свободы 89‐го года принимали за демократов, они такие же демократы, как я – китайская императрица. Они никогда не были людьми либерального мировоззрения, а просто вот удача, что-то вознесло их, и захотелось остаться на политическом олимпе.
Одна дама-депутатша однажды, когда мы случайно встретились в одном из аэропортов западных, мне сказала: «Я теперь никогда не вернусь к своей работе, я хочу остаться политическим деятелем». Зачем? Неважно. Но остаться вот в этом слое.
Зачем же Сахарову предъявлять претензии? Претензии – к глубине чужого демократического сознания. Мы ведь очень во многих ошиблись, выбирая их в 89‐м году. И почти все они остались на политическом олимпе, представляя уже совсем другую тенденцию развития страны.
ЮР А чем можно объяснить, Елена Георгиевна, что до сих пор ни одно издательство в России не взялось издать для русского читателя воспоминания Андрея Дмитриевича?[26]
ЕБ Ну чем? Конечно, все будут объяснять бедностью, если к издателям обратиться. Но я думаю, тем, что им нет интереса. А потому, что мы сейчас вообще живем в эпоху не классики, политической, биографической, литературной, а в эпоху неких скороспелостей.