Мотивационное творчество в отличие от потребностного всегда сверхзадача, стремление прыгнуть выше головы, выразить чувства, не вмещающиеся в словарный запас. Льва Николаевича Толстого в бытность его на Кавказе заинтересовала особенность людей, говорящих в привычных ситуациях просто и ладно, переходить на вычурный язык, когда человек пытался сказать о чем-то, что выше его понимания, или поставить себя выше того, что он есть на самом деле. Об этом Лидия Гинзбург пишет так: «Галантерейный язык — это высокий стиль обывательской речи. В среде старого мещанства его порождало подражательное отношение к быту выше расположенных социальных прослоек. В галантерейном языке смешивались слова, заимствованные из светского обихода, из понаслышке освоенной литературы (особенно романтической) со словами профессиональных диалектов приказчиков, парикмахеров, писарей, вообще мелкого чиновничества и армейского общества»… Мастерами пародийных шедевров галантерейного языка, гротесковых монстров смеси французского с нижегородским были М. Зощенко, Н. Олейников. Последнему принадлежат такие строки: «Над системой кровеносной, разветвленной, словно куст, воробьев молниеносней пронеслася стая чувств… И еще другие чувства… Этим чувствам имя — страсть. — Лиза! Деятель искусства! Разрешите к вам припасть!» («Послание артистке одного из театров».)
Авангардизм — преимущественно незрелые попытки поиска новых форм выражений чувств.
Это движение неоднородно. На спекулятивном уровне — ревизия классического наследия на злобу дня, «современное почтение». На уровне технократов — использование достижений науки в искусстве (новых материалов, орудий труда, методологий…).
На уровне идеологии — оппозиция консервативным силам (запретные темы, стиль…). Полагаю, что подлинный авангард выходит на уровень гениальных прорывов творческой индивидуальности, становится предтечей, а не следствием волн цивилизации. Так, «Капричос» Гойи предвосхитили открытия Фрейда. И только затем, на гребне психоаналитической культуры, появился сюрреалистический авангард.
Мотивационный Человек в поэзии порождает новые формы, стремясь обострить до крайности переполняющие его эмоции. В результате часто нарушается привычный строй слов, зато создается нечто действующее на настроение читающего с особою тревожною силой. Но — не на всех. Для многих это просто абракадабра, а для тех, кто стоит на страже, — идеологическая диверсия. Лидер ансамбля «Аквариум» Б. Гребенщиков, «пропев такие строки:
тут же объявил, что …создаваемые тексты нельзя воспринимать, опираясь лишь на общепризнанные, зафиксированные в словарях знания лексем. По сути, идет разрушение семантического слоя языка, разрушение Слова. Тексты превращаются в некие иероглифы, под которые не так уж трудно подставить любое, удобоваримое для того или иного субъекта содержание… в которое каждый волен опять-таки без всякого труда вкладывать все, что заблагорассудится… Собственно, нынешние рок-поэты не оригинальны в своем подходе к искусству. Они стихийно выразили то, что, например, было декларировано западным композитором и искусствоведом К. Штокхаузеном, создавшим в 50-е годы теорию „открытой формы“. Но к чему ведет подобная „открытость“? К разобщению людей, ибо происходит разрушение единства, выраженного в „Слове“». (Из журнальной статьи.)
Самообразование, отсутствие профессиональных навыков делают искусство одаренного человека самобытным. Если к тому же то, что он выплескивает из себя, неприемлемо с точки зрения официальной доктрины, творчество одаренного человека неизбежно приобретает мотивационное напряжение. Красноречив пример В. Высоцкого. Запомнился посвященный ему плакат с изображением сердца, на котором выжимается, как на динамометре, предельное напряжение. Таким может быть символ мотивационной активности.
