— Они несут лозунги, на которых начертаны отвергнутые и проклятые народом слова: «Война до победного конца». Они кричат: «Да здравствует Временное правительство!» и, как ширмой, прикрываются хоругвями, иконами и крестами, благо у церковного предтечи этого товара сколь угодно. Они митинг свой открыли молебном с многолетием. Но кому поется это многолетие? Кому? Прапорщику Петрову — ставленнику Временного правительства в Акмолинске, атаману Кучковскому да крестьянским начальникам, которые только и думают о том, как крестьян ограбить и без земли оставить. Им нужна война, чтобы народ от революции отвлечь и удержать власть. Не дайте себя обмануть, товарищи! Вы сбросили ярмо царизма не для того, чтобы надеть подновленный меньшевиками и эсерами хомут временных и других буржуазных правителей. Большевики против всякого угнетения, они за отмену земельной собственности, за передачу земли тому, кто ее обрабатывает! Наши лозунги сердцем и волей трудящихся и эксплуатируемых начертаны: «Долой войну!», «Вся власть Советам!», «Пролетарии всех стран соединяйтесь!»
Над площадью неслось «ура!» Охваченный всеобщим возбуждением, кричал и Георгий. Внешне спокойный Мамонт Иванович резко рванул сына за руку.
— Смотри, — крикнул он, — это же Нестор!
Могучими плечами прокладывая дорогу сквозь плотную толщу, увлекая за собой Георгия, он устремился туда, откуда только что доносился голос сына. Взволнованный и гордый тем, что «старшого» в эти минуты слушает и, конечно же, понимает народ, отец хотел быть рядом с ним. Но пробиться не удалось. Нестора высоко подбросили над толпой. Он мягко опускался на сплетения сильных рук и вновь взлетал.
Кривогуз, Сейфуллин, Бочок, Серикпаев, Нуркин плотным кольцом окружили Нестора. Чуть поодаль, не выделяясь из толпы, стоял офицер в накинутом поверх кителя плаще. Сотни людей вокруг аплодировали, что-то громко кричали.
Вдруг Мамонт Иванович почувствовал, как кто-то сильно, но будто невзначай, толкнул его в бок. Ругнувшись сквозь зубы, он до боли в пальцах сжал квадратный тугой кулак: крутой нрав ни от кого обиды не терпел. Оглянувшись, Монин-отец увидел полное, расплывшееся лицо Ачкаса-старшего. «Вот некстати!», — чертыхнулся про себя Мамонт Иванович, пытаясь затеряться в людской массе. Хоть и сват, но говорить с ним сейчас особенно не хотелось, как не хотелось и скрывать неприязнь к родичу. А зародилась эта неприязнь не день и не два назад. Легла она камнем, когда Ачкас, придя в дом к Мамонту Ивановичу, запросил список имущества, которое он, Монин, отдаст «вместе с младшей сестрой», как выразился Ачкас. Горечь обиды и тогда не сразу высказал Мамонт, спокойно, с тайной насмешкой заметил:
— Мы с тобой, когда женились, списков на имущество не составляли.
— Времена, Мамонт, другие. Погляди на своего Нестора, против властей агитирует. На доверии сейчас далеко не уедешь.
И он опять напомнил о списке.
— Нешто я у тебя из веры вышел? — встал Мамонт из-за стола, сам не зная зачем: все в нем кипело.
Ачкас вытащил смятый лист бумаги, деловито разложил на столе, уставленном закусками, и карандашом стал помечать названия означенных и еще не отданных предметов. Там были носовые платки, чулки, аршины сатина, ситца, тюля, пуды овса, проса, пшеницы, сала. Как ни напрягал память Мамонт Иванович, не мог припомнить, чтобы писал он этот злополучный список. Все приданое, что обещал, сполна и по совести отдал молодым.
Мамонт Иванович налил свату стакан самогона, сам пить не стал. Он испытывал чувство омерзения к этому жадному торгашу и только предельным усилием воли сдерживал себя.
Разомлевший Ачкас опрокинул стакан в широко открытый рот, передохнул, отер тыльной стороной ладони жирные губы и повторил:
— Иль забыл? Долг-то платежом красен, как у нас, у русских говорят…
Монин схватил Ачкаса за борта пиджака, поднял с табурета, волоком дотащил до ступенек крыльца и вышвырнул во двор.
С тех пор тот и затаил злобу на Мамонта Ивановича, скрывал ее до поры до времени, выжидал момента, а пока относился к нему почтительно, предпочитая умалчивать о своем позорном выдворении из гостеприимного дома Мониных.
Вот почему встреча с Ачкасом была так некстати, и Мамонт Иванович помрачнел. Оттолкнув кого-то плечом, он резко повернулся к свату. Злорадная усмешка застыла на лице Ачкаса, рыхлый подбородок свисал на ворот рубашки, маленькие, быстро моргающие глазки холодно и зло сверлили Мамонта.
Мамонт Иванович не подал руки и не ответил на приветствие свата. Георгий заметил, как сдвинулись к переносице отца широкие брови, плотно сжались губы, гневом сверкнули лучисто-карие глаза. «Быть грому!» — подумал юноша. В такие минуты отец казался еще более могучим. Ачкас против него выглядел жалким и беспомощным, хотя внешне напоминал откормленного борова. Улыбка исчезла с его лица, уступив место растерянности и страху. Георгий вспомнил о списке, который предъявил Ачкас, будучи в гостях у отца, и с достоинством сказал:
— Вам на постоялом дворе место, а не на митинге народном!
