И кто знает, понимал ли он, что для человека, выросшего в степи, среди недвижимых холмов и иссушающих ветров, шумящее море — это сердцебиение пространства. Глаза, привыкшие к степной дали, никак не могли напиться водным простором, насмотреться на четкую и прямую линию горизонта. Тело вдыхало соленую свежесть. В душе заживали раны. Жизнь разделилась на до и после моря.
— Я готов умереть, — наконец-то выговорил старик и посмотрел в прозрачную сине-зеленую водную даль.
— Так что случилось, как в СИЗО попал, моряк ты наш сухопутный? — встрял в разговор Илья.
— Все ты хочешь знать! Шел, шел и зашел, — пытался отмахнуться Пётр Никитич.
— Ага, как в булочную, — хмуро пошутил Лёха.
— В дурочную, — придумал слово ради рифмы старик, глянул на молодых людей, каждый из которых сидел на своих нарах, всмотрелся в их глаза и внезапно почувствовал прилив чувств, вроде они были родными, близкими, семьей. В его взгляде мелькнуло что-то доселе незнакомое.
— А, сынки мои, расскажу вам, — промолвил дедушка добродушно, но в камере не обратили внимания на его интонацию.
Дед еще месяц жил на Золотом берегу. Каждое утро выходил к морю, бродил по песку, кидал куски хлеба чайкам. Птицы заприметили седого и одинокого старика, который шуршал ногами по побережью, поднимал раковины мидий, а иногда бросал в воздух вкусные белые кусочки. Возле Никитича нарезáли круги чайки, ветер теребил его бороду, иногда он снимал шапку — и морской бриз обдавал его влажным дуновением. С каждым днем в голове у старика становилось все чище и чище. Он словно принимал воздушные ванные, которые снимали с его души грязь и помои.
Однажды теплым днем, в середине мая, он вышел к морю, солнце искрилось в волнах, золотистые лучи преломлялись облаками и падали плашмя в водные глубины. По берегу бродили пару человек, по виду и восхищенным взглядам, которые они бросали в сторону моря, было видно, что приезжие. На побережье в кафе кипел ремонт, ощущался запах краски, рабочие стучали молотками, трезвонила дрель.
— Когда так много позади всего, в особенности горя, поддержки чьей-нибудь не жди — сядь в поезд, высадись у моря, — процитировал он стих, который слышал как-то по телевизору, но, хоть убей, не помнил, кто автор.
В то утро он понял, что нужно уезжать. Возвращаться домой, к Маше? Да, видимо, да. Истомилась она, наверное, по Петеньке своему — так она его называла, нечасто правда, только иногда. Бабья нежность — она такая: нет, да и пробьется, даже в самом иссушенном сердце. Мужик-то будет жить, стиснув зубы, не дождется теплого словечка, черствеет его душа быстрее, заметнее. А может, Машка и забыла деда. Кто теперь знает? Скучал ли он по ней? И да, и нет. Он хотел вернуться к жене, но не хотел возвращаться в дом. Даже больше — не хотел возвращаться в ЛНР. Впервые поймал себя на мысли, что не скучает по родному селу. Ностальгия по родине обошла его стороной. Подвал выбил весь романтизм и навсегда привил Ильичу страх и непринятие новой системы.
«Что такое ЛНР?» — рассуждал он. Дед вспоминал, как в 90-е местные крутые постоянно устраивали перестрелки. Один из них, по кличке Рак, занимался откровенным рэкетом: выбивал с киосков и предприятий деньги. Через пять лет он стал уважаемым человеком — открыл ювелирную мастерскую, можно сказать, целый ювелирный завод.
Позже Никитич смекнул, что после развала СССР многие уловили, что смутное время прекрасно подходит для обогащения. Слом предыдущей системы и постройка новой — золотое дно: можно прокручивать невероятные схемы. Это время возможностей. И сейчас в республиках происходит то же самое. Сколько он этих историй услышал «на подвале» из первых уст. Для многих смутное время — возможность заработать большие деньги: контрабанда, незаконный вывоз угля, махинации с гуманитарной помощью. Можно банально «отжать» предприятие или магазины. Можно работать слесарем, а потом управлять городом в качестве военного коменданта. Для многих идеи Новороссии — всего лишь прикрытие. Этими людьми движет жажда больших денег, которые легально им никогда не удалось бы заработать.
Человеческая природа весьма испорчена. Ведь многие понимают, что жизнь протекает быстрее, чем они могут осмыслить, поэтому у них преобладает потребность в самовозвышении. Никитич это все разумел, как и то, что смолчать теперь не сможет и его «на подвал» посадят уже за дело.
— Выхода нет, надо двигаться на Киев, повидаю столицу напоследок, — пробормотал дед и поплелся собирать вещи в маленькую арендованную комнатку в доме на побережье.
Через день он уже стоял на Киевском железнодорожном вокзале, не зная, куда идти. Вечерело. Справа возвышалось высокое здание с голубыми стеклами, слева зеленела буква «М».
— Дедуля, квартира посуточно не нужна? — обратилась к нему женщина.
— Нужна, — ответил он.
