Его согласие стало предопределяющим. Если бы ангелы явили себя миру, то они затрубили бы и воспели песнь, а голос откуда-то сверху глубоким басом прогремел бы: «Свершилось!» Никитича поселили на какой-то блат-хате, по крайней мере, так ему сразу показалось. Длинный коридор пронзал квартиру, по бокам — двери комнат, дальше — кухня: это коммуналка. Хозяйка провела деда в комнату, взяла плату и ушла. В помещении — кровать, стол, два стула. Пётр Никитич вздохнул, плюхнулся на койку и почти моментально заснул после длительной и утомительной дороги.
Разбудил его женский крик. Даже не так — полуночный дикий с надрывом на высоких, скатывающихся в низкие, хриплые, рвущиеся ноты, женский вопль. Старик с перепугу вскочил, открыл дверь. На кухне горел свет, двое катались по полу. Опять вопль. Звук бьющейся посуды. Стул грохнулся на пол.
— Я тебе, блин, сказала, отпусти меня, — вдруг взмолилась женщина.
— Сука, ты, сука, — рычал мужчина.
Спать под такой аккомпанемент определенно не хотелось, и дед решил пойти узнать, в чем дело. Мужик в трениках и бело-грязной футболке держал молодую особу, на ее пропитом лице виднелись синяки.
— Отпусти, — мычала баба.
— Успокойся, — отвечал мужик, но держал женщину крепко.
Неизвестно, сколько бы еще продолжалась вольная борьба, если бы не вмешался Никитич.
— Эй, голубки, тут люди спят, тише можете любить друг друга? — добродушно спросил старик.
От внезапной просьбы оба на полу застыли, а потом мужчина отпустил свою жертву, та отряхнулась, поставила стул, уселась и моментально закурила.
— Говори, че нада, дедуля? — спокойным голосом, как ни в чем не бывало выговорила она.
— Э, — опешил дед, — ничего, — и развернулся, чтобы уйти.
— Старик, эй, как тебя там, але, гараж! — послышался мужской голос.
Пётр Никитич обернулся.
— Ну что? — ответил он.
— Бабок подкинь, на бухло не хватает, — улыбнулся мужик и показал ряд кривых зубов.
Быстро сообразив, в чем дело, дед коротко отрезал, что денег нет, и пошел в комнату. Парочка на кухне захмыкала, зашушукалась. Никитич прикрыл дверь, попытался найти выключатель, чтобы включить свет и найти щеколду, но в этот момент из коридора кто-то надавил, протискиваясь в комнатушку. Старик не успел и глазом моргнуть, как перед ним возник мужик в трениках.
— Слышь, дедуля, я че-то думаю, у тебя бабки есть, — процедил он.
— У меня есть бабка, и она сейчас далеко от меня, — в своей манере ответил дед.
— Ты мне мозги не пудри, дай сотку, на водяру не хватает, — опять затянул мужик.
— Нету, — отрезал дед и хотел было вытолкать его из комнаты, но тот недовольно замычал.
— Ты че, дед, по роже хочешь? — наехал он на старика.
— Мне спать нужно, шо ты до меня пристал? — разволновался дед.
Еще полминуты длилась толкотня и словесная перебранка, пока постепенно Никитич не оттеснил противника за дверь. Чуть-чуть — и она захлопнется. И тут мужик зарычал, поставил ногу в дверную щель, сам налег, расширил проход в комнатушку.
— Бабки давай, старый козел, не то порежу, — прорычал он, и в руке его мелькнул большой кухонный нож.
Тут дед перепугался не на шутку. Лезвие ножа заблестело в одном метре от него. Рожа пьянчужки не оставляла сомнений — договариваться тот не будет.
— Ладно, дам, — протянул он, развернулся, расстегнул ремень и полез в потайной карман в брюках.
После повернулся и дал сотку мужику.
— Не, козел, теперь все бабки давай, ты меня вывел, сука, — промычал тот.
Сердце старика ушло в пятки, глаз нервно задергался. В груди стучал молот о наковальню.
— Не могу, — тихо прошептал он.
Отдать все деньги в большом чужом городе равносильно самоубийству. Куда он после этого? На паперть? Нищенствовать? Пухнуть с голоду?
— Давай, сказал, — проговорил мужик и легонько сделал выпад ножом в сторону отступающего деда.
Старик попытался отвести удар от себя, а другой рукой нащупал пустой кувшин, подхватил его и со всей силы ударил мужика по голове. Тот зашатался, схватился за голову, застонал, чуть нагнулся. Нож выпал у него из рук, звякнул о пол. Никитич увидел блестящее лезвие, сразу схватил нож и неуклюже выставил перед собой, прижав руку к верхней части груди. В эту секунду очухавшийся и озверевший пьянчуга издал звуки, будто бешеный кот, и резко рванул к старикану. В полумраке комнаты он прыгнул на деда, чтобы сбить с ног. И в момент прыжка его тело напоролось на острие ножа, выставленное Никитичем, который в страхе сделал шаг вперед, усилив удар. Лезвие мягко, как в масло, вошло ровно на семь сантиметров, пробив сердце. На лице мужика застыла маска недоумения, боли, страха и осознания последних секунд жизни. Он схватился другой рукой за рукоять ножа и вытянул его из своего тела. Что-то прошипел. Чуть наклонился в сторону деда, приблизившись к нему. Старик подхватил тело, придержал и прижал к себе. Пьянчуга посмотрел ему в лицо, глубоко выдохнул и, мертвый, рухнул на пол.
В комнате остался стоять ошарашенный Пётр Никитич, его руки тряслись, как у алкоголика, веко дергалось, дыхание сбилось. На его пиджаке виднелось большое кровавое с алым переливом пятно.
