Тут из-под земли появился Карась — худой, как оглобля, тридцатидвухлетний мужик. Из них, наверное, только два года он провел трезвым. Сейчас Карась выбирался из землянки, как медведь, шурша, производя лишние звуки, бурча и тихо матерясь.
— А вот и бодун, то есть шатун, — сыграл Бобёр словами.
Но третий ополченец, казалось, не слышал его фразу, поплелся к рукомойнику, набрал в ладони воды и вылил себе на голову.
Начало октября 2014 года. Желтые исписанные осенью листья срывались, словно письма, летящие без адресата. Под ногами уже шуршал пергамент. Прохлада притрагивалась к ушам, гладила по щекам, залазила под ворот и касалась кожи.
Карась еще раз вылил воду на голову. А потом, рыча и фыркая, подошел к остальным.
— Ну, это вчера я дал, ничего не помню, — проговорил он.
— Зато я помню: ты храпел, как слон, — подтвердил Бобёр.
— Как слон, хе-хе, — замурчал Карась. — Главное — ночь прожили.
Он задумчиво уставился в мутную степную даль. Потом засуетился, взял «калаш» и пошел к кустам, находящимся метрах в ста.
— Он всегда ходит туда проверять. Мне кажется, что от страха. Или у него паранойя, — пробормотал Бобёр вслед Карасю.
И действительно, каждый шорох со стороны поля, шум, похожий на звуки, воспроизводимые человеком, вызывал у многих ополченцев приступы беспокойства. Эти люди раньше видели войну только по телевизору. Одно дело, когда ты можешь погибнуть или покалечиться в шахте: природа, силы естества охотятся даже не за тобой — за любым, кто работает в шахте. Человек словно ощущал крутящийся по рулетке маленький металлический шарик, который вот-вот остановится, и тогда чья-то жизнь оборвется. Траекторию остановки шарика нельзя предугадать, поэтому в какой-то момент просто перестаешь об этом думать. Встаешь, надеваешь грязное белье и опускаешься в шахтное подземелье. И так может продолжаться и год, и двадцать. Страх в человеке исчезает в растворителе времени и кислоте обыденности, остаются только опыт и привычка. Но на войне оказалось, что смерть приходит к человеку от человека. И значит, она имеет некий явный облик, которого нужно страшиться. В какой-то момент у ополченца на передовой просыпается мания преследования.
— А что вы делаете? — спросил Лёха товарища.
— В основном торчим, как тополи на Плющихе. Было еще двое с нами, бухарики страшные. На их фоне Карась — ангел чистой красоты, — заулыбался Бобёр.
В этот момент, шурша ногами и потрескивая сухой желтой травой, ангел чистой красоты с недельной собачьей щетиной, опухшим лицом и 3D-мешками под глазами подошел к посту и смачно плюнул на пустую черную полосу грунтовки, уходящую куда-то за холмы.
Ночью раздался взрыв. Лёха встрепенулся, не понимая, что происходит. Рядом приподнялся Бобёр.
— Е… твою мать, — ругнулся он и выскочил из землянки.
Слева от блокпоста горела трава. Рыжее пламя вздымало свои красноватые кудри на ночном ветру, который развевал их во мгле, разбрасывал искры, рвавшиеся к небу и там таявшие, пропадая в неизвестности. Дым смешивался с темнотой. Лёха вылез и смотрел на пляску пламени.
— А где Карась? — спросил он у напарника.
— Точно! Карась, — воскликнул тот и побежал к оранжевому свету огня, но чуть не упал, споткнувшись о тело. Послышался стон. Бобёр позвал Лёху, они вместе подхватили Карася и понесли в сторону землянки. Дело обстояло плохо: у ополченца оказалась перебита одна нога, было видно, что вытек глаз, кровь окрасила одежду в районе живота — серьезное ранение. Карась что-то бормотал. Звуки срывались с его губ, превратившись в кашу из букв и пауз. Они еле дотащили его, Лёха рванул в землянку и принес одеяло, на которое положили раненого.
Бобёр по рации вызывал машину, обещали прислать. Карась стонал, словно его пытали. Боль раздирала изнутри. Нога чуть ниже коленки еле держалась на сухожилиях — кости перебиты. Ополченец вцепился руками в складки одежды на животе. Темно-алая, как спелая вишня, жидкость просачивалась сквозь пальцы — задета печень и еще бог знает что.
— Блин, что случилось? Ни хрена не пойму, — пробормотал новенький.
Бобёр подложил под голову раненого скрученную фуфайку.
— Что-что? Мина, сука. Не хрен по полям шастать, выслеживать «укропов». Еще фиг его знает, кто эту мину поставил — наши или чужие, — нервно ответил тот.
Лёха глядел, как мучается Карась, извивается, просит позвонить престарелой мамке. Плачет, как ребенок, чувствует, что конец приближается. Бормочет, не переставая просить прощения. И уже неясно, у кого — ополченцев, молча пытающихся остановить кровь, которая хлестала из ран по всему телу, или, может быть, у мамы, которая живет в разваливающейся хибарке в поселке Ясеновском. Он хотел бы извиниться за то, что не облегчил ей жизнь, не привнес светлые краски в серую повседневность. Вместо этого она стыдилась его: как помер батька, совсем ничего не могла с ним поделать. Встретит Ивановну с соседней улицы, та рассказывает ей о внуке, мол, ходить стал, первое слово сказал, назвал «бабой», а мама чувствует, как краска приливает к лицу: стыдно-то так. За оболтуса, алкаша, без семьи и будущего.
