Время беспощадно отсчитывало секунды Карася, пока тот бормотал слова в пустоту. Кто знает, может, в этот момент он просил прощения у братков, которых подвел, боялся не смерти — страха. Пошел на шорох в кустах (как оказалось, там была собака), но наступил на мину. Тело разрывалось. Нервы с сумасшедшей скоростью посылали сигналы боли в мозг, который не успевал их обрабатывать, и плоть извивалась в судорогах.
— Помогите, по… г… те… — выскальзывали звуки изо рта раненого. А потом опять: — Прости, пр…с…и.
Вполне может быть, что не к людям он обращался. Человек по-звериному чует конец жизни. С точностью до миллисекунды он может предсказать, что вот сейчас завершит свое земное существование. А что, если этот страх напал на него? И он поддался животному инстинкту выживания, просил спасти уже не тело, развалившееся на части, а душу, которая рвалась наружу. Просил Того, Кто на Небе, облегчить его страдания, взять сейчас, убрать боль.
— Пр…с…и… — без конца бормотал он, как будто пел молитву, каялся в том, что прожил жизнь похабно, потопил разум в водке. — Пр…с…и… — повторял и повторял снова.
К кому он обращался — никто не знал. Только сильно потрескавшиеся губы, сухие, как степь, выжженная солнцем, смыкались и размыкались. И звуки уже не воспроизводились.
Машина приехала через пятнадцать минут. Карась умер на четырнадцатой.
Эта первая смерть войны, как ни странно, вернула Лёху к жизни. Когда на следующий день перед его глазами проплывали картины с умирающим Карасем, к жителю поселка Пески вдруг пришло понимание: он на грани жизни и смерти. Теперь его и других людей, живущих здесь, нельзя назвать живыми. Наоборот, их можно назвать заочно мертвыми. Все они сейчас ходят, пьют, едят только из-за того, что им временно дана эта возможность. Они оказались словно посредине реки Лета, волны бьют о корму, а они не знают, куда плыть. Где берег жизни и берег смерти? Неизвестно. Поэтому гребут, куда глаза глядят, пока не достигнут суши, усеянной костями. А значит, смерть — это единственное, к чему все придут рано или поздно. Жизнь вывернулась наизнанку. И это понимание успокоило Лёху. Даже приободрило, ведь смерть — как конец всего, некая дальняя точка — оказалась не концом, а спутником. Не окончанием, а настоящим временем…
Через две недели мимо блокпоста проезжал Серб, увидел Лёху, вылез из машины. Подошел к нему. Слово за слово. «Укропов» отогнали от Луганска, позиции сместились, блокпост расформировывают.
— А куда мне теперь? — спросил Лёха.
— Хотел бы взять с собой, но мы едем в Донецкий аэропорт. Тут уже скучно, — ответил Серб. Хотел вставить еще одну фразу, но запнулся. — Да, и… — замолчал на полуслове.
— Что ты хотел сказать? — решил узнать собеседник.
— Да, ниче, хотя, что тут скрывать? Кадровики российские прижимают. У «Бэтмана» совсем невмоготу стало. То ли дело в мае-июне. Ополченцы были сплоченные. Никаких разборок. Даже пьянства не было, не поверишь. Правда, так продолжалось всего пару недель. Начали бузить местные из быдла, захватывать городишки, присваивать джипы. Сука, как нищие, мародерят все подряд, — злился Серб.
— Так, а ты почему здесь?
— Я? Когда начался Майдан, я приезжал в Киев. Смотрел. Веришь, там люди ведь стояли не с политическими требованиями. Хотели лучшей жизни. Но потом я все чаще слышал русофобские лозунги. А после того как в одесском Доме профсоюзов сожгли русских националистов, то решил, что нужно ехать, отстаивать русских жителей Донбасса, — сказал Серб.
— Блин, да. Я понимаю, кто такие нацики, — согласился Лёха.
— Ну, я тоже придерживаюсь национал-социалистической идеологии, с оговорками, но русских везде притесняют, не дают жизни, — заявил собеседник.
— Так что нужно делать?
— Биться. До конца, — резанул Серб.
— Биться. До конца, — повторил Лёха.
Оба замолчали. Курили. Белый дым разлетался клочками, а потом закручивал сальто-мортале и исчезал в пространстве.
— У нас тут недавно громыхало, видно, «арта» тяжелая. А говорят, что минские соглашения, епта, — продолжил разговор Лёха.
— Это говняные артиллеристы. Они бухие, не раз по нам попадали. Как-то пошел в разведку с Вольфом, это сапер из России. Дело было где-то под Металлистом. Вольф — спец по минированию, таких в ополчении не было, пока не пригнали регулярных. Так вот, наткнулись на ДРГ, а нас трое плюс еще один боец — Славян. Зацепились мы неслабо. Давят на нас, шмаляют. Кричу: «Прикройте нас», — передаю координаты. И что ты думаешь? Снаряды чуть ли не на нас легли. Блинские падлы, алкашеские морды, доберусь до вас! Через неделю такая же бодяга. Я тогда сорвался, приезжаю, а они в хлам, синие. Какая там наводка по «украм»? Хорошо, что живые остались. Пообещал: еще раз такое — разнесу из миномета их командный штаб, — Серб не мог успокоиться.
— А где Вольф? Было бы интересно с ним познакомиться.
— Он погиб, — с грустью сообщил Серб, — снайпер снял, ровно в лоб попал.
И вроде бы дальше говорить было не о чем. Они помолчали. Сигарета опалила кончик пальца. Подручные из «Русича» засобирались.
