Обе упряжки углубились в лес. Никифор сам вывел их к оврагу, куда решили просто свалить трупы: волки, лисы и барсуки их сами в своих животах похоронят! Илью вновь отправили караулить подальше от предстоящей сцены. Впрочем, собственно, и сцены-то никакой не было. Крепко связанные и с кляпами во рту предатели и их аристократ-повелитель были выгружены из подводы на край оврага. Мёртвых гитлеровских прихвостней спихнули туда сразу, а с оставшихся сначала сняли ещё годную обувь. Затем, без всяких слов, колхозница проткнула каждому из них живот навозными вилами. После чего их всех последовательно сбросили вниз. Господин барон испытал страшное потрясение в свои последние минуты: поняв, что ему так и так придётся умереть, он хотел просить этого советского солдата расстрелять его по-благородному, как Мюрата или герцога Энгиенского.
Слушая Сашины разговоры, фон Бергманн понял, что пленивший его молодой человек очень хорошо знает историю, искусство, географию и технику. Для этого у барона было достаточно времени в доме у Аниной мамы и у школы, куда его бесцеремонно притащили и швырнули в подводу по соседству с уже лежавшим там трупом, начинавшим потихоньку приторно попахивать. Согласно аристократической мысли, этот красноармеец наверняка приходился внебрачным сыном какому-то немецкому дворянину, каким-то образом попавшему в лапы большевиков. Ведь унтерменшам всё это недоступно по определению! Вот его белобрысый подчинённый — тот точно русский, может говорить только о лошадях и об упряжи. Но в хорошем хозяйстве и такой бы точно пригодился. Родовитый мерзавец даже вообразить себе не мог, что отец Саши был мастеровым из слесарной артели, а мать — бывшей крестьянкой, работавшей в одной из ленинградских хлебопекарен. И что ненавидимая им советская власть дала возможность сотням тысяч талантливых русских детей из бывших низших слоёв дореволюционного общества реализовать свои возможности.
Фон Бергманн до последнего лелеял надежду, что при разговоре с советским бойцом он сумеет пробудить в нём дух аристократической крови. Но барону никто кляп изо рта так ни разу и не вынул, в результате чего аристократическая мольба о достойном препровождении на тот свет просто осталась невысказанной. А встречи с костлявой в лице простой русской бабы, разворотившей «благородные» потроха измазанными в навозе вилами, он ждал меньше всего. Последним усилием его мозга было: «Я такого не заслужил!»
Бойцы распрощались с Никифором и колхозницей, напоследок взаимно пожелав друг другу: «Берегите себя!» Пустая подвода направилась обратно в деревню, а упряжка с пушкой — дальше в лес. С картой и компасом Саша вновь уверенно вёл свой расчёт навстречу новым трудностям. Хорошо отдохнувшие лошади везли передок и пушку с неплохой скоростью: ни чащоб, ни кустов впереди не было, закатное солнце красиво освещало осенний лес, отливавший различными оттенками золотистой желтизны и багрянца. Кое-где ещё встречалась зелень, но её царство стремительно таяло с каждым днём. Нерушимым его оплотом выступали только хвойные участки леса, довольно сумрачные на фоне весёлой и уже опадающей листвы берёз, клёнов и дубов. Щебетали птицы, иногда даже слышалось далёкое «ку-ку». Но считать было некогда, да и незачем: семь лет минимум кукушка им «напророчила», да только любая встреча завтра или послезавтра с гитлеровцами могла стать концом жизни всех троих.
А близость линии фронта ощущалась довольно явственно. Не раз была слышна канонада, где-то высоко над ними прошло звено бомбардировщиков, не было понятно даже, свои они или вражеские. Когда начало темнеть, остановились под большой раскидистой сосной: вкронах лиственных деревьев стало всё больше и больше прорех. Ночной отдых был уже привычен, только на этот раз у них была хорошая еда. Вместо кипятка и сухарей бойцы наслаждались молоком и свежевыпеченным деревенским хлебом. Саша достал из коробки на орудийном щите формуляр пушки, вписал в него протяжённость сегодняшнего перехода и немного посмеялся над своей предыдущей записью: «Израсходован один шрапнельный выстрел — убито три утки».
