Итак, главное в художественном творчестве — эстетическое. Художественность — основа всего. Достоевский дал свое понимание художественности, сказав, что это есть «согласие, по возможности полное, художественной идеи с той формой, в которую она воплощена. Скажем еще яснее: художественность, например, хоть бы в романисте, есть способность до того ясно выразить в лицах и образах романа свою мысль, что читатель, прочтя роман, совершенно так же понимает мысль писателя, как сам писатель понимал ее, создавая свое произведение. Следственно, по-просту: художественность в писателе есть способность писать хорошо» [1895, 9, 57 — 58]. Не разрушает ли такое понимание художественности принцип многозначности художественного произведения? Думаю, что нет. Здесь просто поставлен предел многозначности. Положим, как бы многозначно ни толковать образ Смердякова, однако нельзя увидеть здесь честность, добро, гуманность. Автор не позволяет такого толкования.
В своем понимании художественности Достоевский прежде всего подчеркивает единство содержания и формы. Это единство писатель оберегал настолько, что даже считал невозможным идею, изложенную в одном жанре, адекватно отразить в жанре другом. На мысль о переделке для сцены «Преступления и наказания» Достоевский ответил отрицательно: «Есть какая-то тайна искусства, по которой эпическая форма никогда не найдет себе соответствия в драматической. Я даже верю, что для разных форм искусства существуют и соответственные им ряды поэтических мыслей, так что одна мысль не может никогда быть выражена в другой, не соответствующей ей форме» [П, 3, 20].
Видимо, совсем не случайно все инсценировки произведений Достоевского, как на сцене, так и в кинематографе, были, по-моему, не удачны. Они предельно упрощали Достоевского и1 доносили до зрителя не более, чем. десятую часть его мыслей и чувств. Не третий круг.
Принцип художественности был не просто декларирован. Он был проведен писателем в своем собственном творчестве. И не только в больших, широко известных романах.
Прочтите маленький рассказ «Мальчик у Христа на елке». Никаких призывов к борьбе, никто не размахивает флагами, не бежит с поднятым кулаком. Просто видящий сон маленький, замерзающий мальчик. Образ. Резкий, вдавливающийся во всякого, способного чувствовать человека. Читатель поражен так же, как, по словам Достоевского, он был поражен перед картиной Репина. У читателя — через чувство — возникает долго неугасающая мысль: так ли живем, все ли нормально в обществе? Мысль может позвать к действиям.
А вот всего лишь одно предложение: «Мимо прошел блюститель порядка и отвернулся, чтоб не заметить мальчика» [1895, 10, 16]. Прежде чем усвоить мысль о безразличии властей к страданиям людей, я зрительно вижу этого блюстителя порядка: тепло одетого, толстого, стрельнувшего глазами в сторону мальчика и тут же спохватившегося — куда это я смотрю.
Художественность проявляется и в композиции. Не рассказа, а второй главы одного из выпусков «Дневника писателя», где был опубликован этот рассказ. В главе три раздела: «Мальчик с ручкой», «Мальчик у Христа на елке», «Колония малолетних преступников». Каждый из разделов оставляет глубокое впечатление. Но помещенные вместе, они просто поражают читателя. И социальное, «польза», проявляется очень ярко: обнажены три возможные для ребенка из бедной семьи пути — милостыня, смерть, колония. А можно бы просто помахать флагом.
Порою Достоевский говорил (в письмах, да и в самих романах, например, в «Подростке»), что он для выявления идеи выскажется прямо, «жертвуя так называемою художественностью» [10, 8, 440]. К такому он иногда прибегал. Но редко. И, кстати, это не помогало глубже выразить идею.
Достоевский говорил об этом и применительно к «Бесам». На высказывание опирались многие из тех, кому хотелось видеть роман «Бесы» слабым, нехудожественным. Но речь-то писатель вел не совсем о том варианте романа, который увидел свет. Речь шла о романе без Ставрогина. Но без Ставрогина нет «Бесов».
Роман «Бесы» — произведение высокохудожественное, содержание и форма слиты здесь воедино весьма прочно. И мысль автора выражена с такой предельной ясностью и определенностью, что по-разному толковать авторское отношение к «бесовству» можно лишь при глубоком желании не понять Достоевского.
Даже статьи, во всяком случае большинство из них, написаны Достоевским на очень высоком эстетическом уровне.
