– Нет. – Лена ещё раз оглядела виллу, только сейчас заметив тонкую сетку, натянутую над всей бухтой и, видимо, защищавшую её от прослушивания и незаконной съёмки. – Можно на пляж, а? Пока солнце не сильное. Я на море никогда не была.
Лёшка тоже очень хотел увидеть настоящее море, незримо, но ощутимо напоминавшее о себе едва слышным гулом и странным, непривычным запахом.
– Ну хоть переоденьтесь! – рассмеялся Родионыч.
Небольшая бухта, закрытая со стороны моря скалами, казалась очень уютной, и только галечный пляж немного подпортил Лене настроение. Ей, с её нетвёрдой походкой, было сложно ходить по округлым, скользящим под ногами камушкам. Лёшка поддержал её, помогая дойти до расположенных у самой воды шезлонгов. Когда они почти добрались до места, над бухтой раздался радостный вопль, и через мгновенье из воды вылетели мальчишки – счастливые, загорелые и… научившиеся бегать! Всего две недели на море, и теперь они были полностью здоровы! Лена, осторожно сев в шезлонг, смеялась, обнимала ребят, сумбурно хвалила их внешний вид и высыпанные ей на колени морские сокровища, найденные вот только что, этим утром: окатанные морем полосатые гальки, красивую ракушку, и даже «курий бог» – полупрозрачный камушек с проточенной волнами дырочкой.
– Это тебе, на счастье! – смеялся Анри. – Красивый, да? Папа говорит, что это халцедон. Па! Иди сюда!
Слегка приотставшие, чтобы дать ребятам поздороваться с Леной и Лёшкой, Виктор и тётя Аня наконец отогнали счастливых пацанов, теперь уже в полном смысле слова повисших на Лёшке.
Вскоре к компании присоединились Мишка и Стэн, и весёлая возня то в воде, то на берегу продолжалась почти до полудня.
Счастливые лица, смех, радость от ласкового солнца, ярких красок, шума и запахов моря, от возможности видеть это все и пусть и медленно, но самой ходить по гальке, чувствуя ногами округлость камушков и ласковые касания волн. Лена смотрела на всё, как на чудесный сон, думая: разве вот это не есть счастье? Пусть и слабое, но здоровье, семья, друзья, любимый человек рядом, прекрасный бесконечный мир и понимание что то, что ты делаешь, приносит людям радость.
Работа продолжалась, правда, теперь уже с формально нейтральными документами, то есть не описывающими ни замученных големов, ни исковерканных трансгуманистическими экспериментами людей. В основном это были отчёты о разработках новых имплантов, а также психотропных веществ, формально предназначенных для лечения тяжёлых заболеваний, но фактически заказывавшихся только сходными с «Дорогой в будущее» организациями. Ну и программы этих организаций.
Гораздо сложнее было переводить на юридический язык высказывания аналитиков – эмоциональные, наполненные болью и ненавистью к экспериментаторам. И если все прошедшие месяцы основная работа ложилась на членов аналитической группы, то теперь сложнее всего пришлось юристам Нейбауэра. А вот мальчишек, Лёшку с Леной и Мишку с родителями почти не трогали. По крайней мере, три-четыре часа работы вместо десяти – это практически каникулы, тем более, когда рядом море, небольшой парк, и можно делать что хочешь. Один Родионыч знал, сколько бессонных ночей стоила Мишелю эта мальчишеская воля. Швейцарец контролировал всё, каждый вечер показывая русскому коллеге новые образцы перехваченных на границе охраняемой зоны роботов-шпионов: замаскированные под птиц дроны, напичканных записывающей аппаратурой «змеек», а то и вообще животных-киборгов. Коверкать живое существо ради своих прихотей и прибыли люди научились очень хорошо, ну а големы и дети трансгуманистов – это уже вершина прогресса. Того прогресса, в котором главной целью стали прибыль и удобство, а чувства – атавизм, который нужно удалить как разболевшийся аппендикс.
Подходил конец сентября, а значит, заканчивалось отведённое для работы группы время. У Ван и Нейбауэр стали тенями самих себя, юристы держались на одном чувстве долга, Мишель часами сидел в комнате связи, обсуждая с коллегами из конторы подготовку помещений в Женевской штаб-квартире СГМ, где и должен был состояться судебный процесс. Готовилось здание и в Гааге – для отвлечения внимания возможных террористов. Родионыч помогал своему младшему коллеге, ставшему за эти месяцы другом, и тоже превратился в призрак самого себя, к тому же тосковал по своим детям, особенно переживая, что не удалось отвести в первый класс старшую дочку. И в то же время радовался весёлым загорелым лицам мальчишек; ему не верилось, что это те самые дети, которых он чуть больше года назад выносил из отравленной лаборатории.
