– Вы любите балет, гауптман? – спросил Хорст. – Мне казалось, что вам должно нравиться именно это…
И Вильгельм Хорст кивнул в сторону эстрады.
– Почему, оберштурмбаннфюрер? – спросил гауптман. – Я вас не совсем понимаю…
– Ведь вы воспитывались в Новом Свете, а насколько мне известно, старое классическое искусство там не в чести.
– Я вырос в Азии, потом жил в Рио-де-Жанейро и несколько лет учился в Штатах. Но и в Бразилии, и в Соединенных Штатах достаточно поклонников классического балета. И потом, в нашей семье всегда поддерживались старые добрые традиции. Мой покойный отец считал, что немецкий дом должен быть немецким домом, даже если немец живет на Аляске среди эскимосов.
«Что ему нужно? – подумал Вернер. – Ведь это же явно смахивает на допрос…»
– Ваш отец был настоящим немцем, – сказал Хорст. – Предлагаю за него тост.
– С большим удовольствием, оберштурмбаннфюрер. Благодарю вас, оберштурмбаннфюрер, – дрогнувшим голосом сказал растроганный Вернер.
– Вы, верно, очень любили своего отца? – спросил Хорст.
Он долил бокалы и снова поднял свой.
– Называйте меня просто Вилли, – вдруг сказал он по-английски. – Или Билл, если мы были б с вами сейчас в другом месте.
Хорст усмехнулся.
– Вы удивлены? А я ведь тоже бывал в Штатах. Итак, давайте выпьем, Вернер, с вами на брудершафт, – продолжал он уже по-немецки. – Только не будем при этом целоваться, мне не нравится этот наш немецкий обычай. Но после выпитого бокала вы можете говорить мне «ты», гауптман.
Вернер фон Шлиден твердой рукой поднял над столом бутылку, наклонил ее над бокалом Хорста и испугался ворвавшейся в его сознание мысли. Ему захотелось вдруг изо всей силы ударить бутылкой в приветливое улыбающееся лицо Вильгельма Хорста.
«Нервы, парень, нервы… Возьми себя в руки, – приказал себе Вернер – И улыбнись… Ты ведь польщен честью, которую тебе оказал оберштурмбаннфюрер».
– Проклятый германский сентиментализм, – сказал Вильгельм Хорст, – из-за него мы совершаем порой непоправимые ошибки. Удивительное дело, Вернер… Как в нас, немцах, может уживаться твердость истинных мужчин и слюнявая склонность к рефлексии!
«Что это? – подумал Вернер фон Шлиден. – Игра в кошки-мышки? Или случайное совпадение? Вряд ли такой тип, как Вильгельм Хорст, стал бы вести эти разговоры попусту… Уж он-то вовсе не сентиментален».
По своей природе вспыльчивый и несколько неуравновешенный в детские и юношеские годы, Янус-Сиражутдин давно поставил себе целью изменить характер, стать сдержанным и невозмутимым в любых жизненных обстоятельствах. Он понимал, что кровь, текущая в его жилах, может заставить забыть инстинкт самосохранения, когда речь зайдет о необходимости ответить на действие, задевающее честь и достоинство сына Ахмеда. Об этом говорил Сиражутдину и Арвид Вилкс, когда согласился с намерением приемного сына стать разведчиком.
Разработанный им самим и настойчиво проводившийся комплекс мер по воспитанию новых психологических качеств своего характера, система самовоспитания, от которой ни на йоту не отступал Сиражутдин, привели к тому, что он превратился в свою противоположность.
Вернер фон Шлиден был спокойным, немногословным немцем, исполнительным и аккуратным. Он никогда не повышал тона при общении с подчиненными, был ровен с друзьями, всегда выступал в роли миротворца в случаях, если обстановка за столом накалялась, а это было в последнее время все чаще: у офицеров германской армии были основания нервничать и терять самообладание.
Товарищи Вернера в его присутствии чувствовали себя спокойнее, словно заражались его хладнокровием и выдержкой. В нем было нечто неуловимое, что привлекало остальных, какая-то цельность натуры, вера в себя и в дело, которому он служит. Конечно, считалось, что вера гауптмана фон Шлидена – их, германская вера, и, усомнившись в ней под давлением событий, они уважали верность идее, которая отличала, по их мнению, этого черноволосого баварца.
Но какого труда стоило оставаться всегда таким самому Ахмедову-Вилксу! Он чувствовал, как где-то в глубине его существа поистерлись шестеренки, заставляющие двигаться, говорить, думать, действовать гауптмана Вернера фон Шлидена. Ахмедов-Вилкс работал уже на втором дыхании и сейчас, в разговоре с Вильгельмом Хорстом, включал все новые и новые духовные резервы, пытаясь одновременно разгадать намерения эсэсовца, увидеть результат своих и его действий на несколько ходов вперед.
Когда они выпили на брудершафт, к столу, пошатываясь, подошел Гельмут фон Дитрих. Увидев оберштурмбаннфюрера, он вытянулся и попытался сохранить это состояние насколько было возможно.
– А, Гельмут, – сказал Вильгельм Хорст. – Как настроение, мой мальчик?
– Отличное, мой шеф, – несколько развязным тоном ответил Дитрих. – Я пришел сказать Вернеру, что мои друзья ждут его тоже, но я ведь не знал, что здесь вы… Извините, оберштурмбаннфюрер!
– Хорошо, Гельмут, вы можете идти, а я пока посижу с гауптманом. Потом он придет к вам и вашим друзьям.
– Слушаюсь.
Унтерштурмфюрер щелкнул каблуками, повернулся, качнувшись в сторону, и направился в другой зал к своим друзьям.
