Они сидели за роскошно сервированным столом, раскрасневшиеся от выпитого вина, которым с поистине царским радушием угощал их старый барон… Фридрих несколько посветлел, перестал хмуриться, порою даже шутил. Вернер фон Шлиден сумел сразу понравиться хозяину, который заявил, что терпеть не может всех этих выскочек в черных мундирах и рад, что приятель его Фридриха черного мундира не носит. Гауптман, таким образом, в самом начале убедился в том, что слухи об оппозиционных чудачествах барона верны.
Пока накрывали на стол, хозяин показывал гауптману старый добротной кладки трехэтажный дом с изумительной библиотекой, в которой особенно ценными были редчайшие пергаментные рукописные свитки десятого и одиннадцатого веков. Фон Гольбах показал гостю и коллекцию старого оружия – от дротиков древних пруссов до аркебуз и мушкетов времен Семилетней войны.
– Скажите, гауптман, – неожиданно обратился он к Вернеру, когда тот вертел в руках старинный двухствольный пистолет, – скажите мне, старику, не пора ли отправлять все это куда-либо подальше или зарывать в землю?
Гауптман улыбнулся:
– Я маленький человек в армии, господин барон, и мне трудно судить о стратегических замыслах нашего фюрера.
– Вашего фюрера… – буркнул под нос барон и повернул к двери. Гауптману показалось, что уже в дверях старик ворчливо добавил: – Черт бы его побрал…
Был он высок ростом, сухощав, но не худ. Голову держал прямо, упрямый «ежик» серебристых волос придавал лицу барона задиристое выражение. Крупный нос с легкой горбинкой, стальные, начинающие блекнуть от старости глаза, поджатые губы и большой кадык, выпирающий из-под воротника крахмальной рубашки.
За столом ел он немного, но зато часто подносил к губам бокал с вином. Его наполнял бесшумно двигавшийся по затянутому гобеленами залу слуга. Племянник не отставал от дяди.
– Я спросил твоего друга, Фридрих, когда мне укладывать чемоданы. – Барон откинулся в кресле, в правой руке его поблескивал хрустальный бокал с вином. – А что скажешь по этому поводу ты?
– Лучше позаботься о гробах, дорогой дядюшка, – ответил угрюмым голосом фон Герлах.
– Ты мрачно настроен, мой дорогой, – барон покачал головой. – Твой друг, как раз наоборот, заражен завидным оптимизмом.
– Каждому свое, господин барон, – вступил в разговор Вернер.
– Вот именно, каждому свое. И тот, кто забывает об этом, кончает тем, что стирает свои штаны! – вдруг вспылил фон Гольбах.
Он протянул бокал и, не дожидаясь, когда слуга нальет доверху, поднес ко рту, роняя капли на ковер и костюм. Жадно выпил.
– Пачкуны, алкоголики! – громко сказал он. – Разворовали Германию, обгадили ее с ног до головы, натравили на себя весь мир, а теперь ищут куст понадежнее, где бы спрятаться! Педерасты!
У Фридриха фон Герлаха весело блеснули глаза.
«Начинается», – подумал Вернер.
– Несчастный учителишка с комплексом неполноценности и разумом мясника, хромоногий неврастеник, обожравшийся золотом боров, грязный импотент-мазилка, которого я не взял бы к себе и в маляры, – эти люди решают, уже решили судьбу Германии… И это «сильные» личности, цитирующие Ницше! Да он переворачивается в гробу, когда слышит в их устах свои бессмертные слова! Разве таких вождей ждал он от человечества? Паршивые шулеры, не умеющие вовремя остановиться, подонки, получившие власть и не сумевшие ею воспользоваться для блага Германии!
Барон неожиданно закашлялся.
– Нет, вы только посмотрите, гауптман, что они сделали с учением Ницше, – продолжал барон фон Гольбах, сделав глоток, – как нагло вульгаризировали его, приспособили, под свои сиюминутные скотские потребности! «Белокурая бестия», «сильная воля», «удел сильных – мировое господство». Да подобным же методом, выхватывая отдельные фразы, из сочинения этого австрийского господина, я докажу, что он Иисус Христос или по меньшей мере святой Августин.
– Простите, господин барон, – осторожно заметил Вернер фон Шлиден, – признаться, я не отношу себя к знатокам философии Ницше.
Барон нетерпеливо отмахнулся. Сейчас говорил он, и слушать надо было только его. Собственно, и говорил фон Гольбах скорее для себя самого, нежели для собеседников.
– Смысл философии Ницше – в обнажении «полной человечности», – сказал старый барон. – Да, прежде Ницше отвергал Сократа, затем он начинает считать его подлинным созидателем человеческой культуры. Ницше отрицал разум в пользу инстинкта, чувства, аффекта. Это так… Но, может быть, именно у нас, в нашей рассудочной Германии, обязан был появиться человек не от мира сего. Правильно понятый Ницше, который считал, что Бог, человек и мир сливаются в одно общее сверхчеловеческое существо, мог бы стать для немцев тем самым духовным вождем, которого мы всегда ждали, стать мессией. Именно он, а не малограмотный ефрейтор, которого в прежние времена я даже не послал бы вслух, ибо счел бы общение с ним даже на таком уровне предосудительным для себя. Именно так, молодые люди, именно так!
Фридрих откровенно посмеивался. Гауптман решил, что разговор принимает опасный оборот. На этот раз он не опасался провокаций, но береженого Бог бережет…
