Позднее в своих мемуарах Уинстон Черчилль, характеризуя переписку со Сталиным, отметит ее как «прекрасный образец быстроты, с которой можно было вершить дела в высших сферах союзников». Далее бывший премьер-министр Великобритании говорит, что «со стороны русских и их руководителей было прекрасным поступком ускорить свое широкое наступление, несомненно, ценой тяжелых людских потерь. Эйзенхауэр действительно был очень обрадован».
Сам Дуайт Эйзенхауэр вспоминал:
«В начале 1945 года с одобрения Объединенного англо-американского штаба я направил в Москву главного маршала авиации Теддера. Ему предстояло договориться по конкретным вопросам координации наших действий. Его сопровождали генерал-майор Гарольд Балл и бригадный генерал Беттс, толковые американские офицеры из штаба верховного командования союзных экспедиционных сил. Теддер получил полномочия передать русскому военному руководству полную информацию относительно наших планов на конец зимы и весну, а также получить аналогичную информацию относительно планов русских.
Нам уже было известно, что русские готовились в ближайшее время начать наступление в западном направлении с исходных рубежей вокруг Варшавы. Мы знали, что они сосредоточили войска для наступления в начале года, но ввиду плохих условий местности и особенно из-за густых туманов и облачности, мешавших использованию авиации, откладывали наступление до установления более благоприятных погодных условий. Через Объединенный англо-американский штаб мы узнали, что, даже если погодные условия не улучшатся, наступление русских начнется не позднее 15 января. Оно началось 12 января и успешно развивалось.
Главный маршал авиации Теддер и его коллеги прибыли в Москву, когда это наступление уже началось. Генералиссимус Сталин и советские военные руководители приняли их с исключительным радушием. Последовал исчерпывающий обмен информацией относительно будущих планов. Генералиссимус информировал нашу миссию о том, что, даже если их нынешнее наступление не достигнет намеченных целей, русские проведут серию непрерывных операций, которые, по крайней мере, не позволят немцам произвести переброску подкреплений на западный фронт за счет снятия частей с русского фронта.
Этот непосредственный контакт привел к тому, что Объединенный англо-американский штаб разрешил мне поддерживать прямую связь с Москвой по вопросам, имевшим чисто военный характер. Позднее в ходе кампании моя интерпретация этих полномочий резко оспаривалась премьер-министром Черчиллем, и это только подтверждало старую истину, что невозможно полностью отделить политику от военной деятельности».
К существу последней фразы Эйзенхауэра, непосредственно связанной с нашим повествованием, мы еще вернемся.
Наутро Вернер фон Шлиден и Фридрих фон Герлах сердечно простились с гостеприимным бароном, заставившим их на дорогу распить две бутылки мозельвейна. В замке было людно и шумно, стучали молотки, раздавались голоса работников, заколачивающих ящики с ценными экспонатами коллекций фон Гольбаха.
«Старик, видимо, всерьез убедился в скором приходе русских, – подумал гауптман. – Следует это отметить…»
Ночью выпал снег, и на дороге, ведущей от имения барона к шоссе, его уже примяли резиновые колеса повозок. Сейчас машину вел фон Шлиден. Обер-лейтенант сидел рядом, ежась от холода и пряча лицо в меховой воротник шинели.
Когда миновали памятник трем генералам, гауптман сказал, повернув голову к Фридриху и чуть-чуть замедляя ход:
– Вы хотели что-то рассказать мне вчера об этом.
Фон Герлах что-то буркнул в ответ и еще глубже втянул голову в плечи.
– Болит голова, Фридрих? Ничего, после Прейсиш-Эйлау я остановлю машину, и мы посмотрим, что дал нам в дорогу ваш гостеприимный дядюшка.
Обер-лейтенант молчал. Вернер не задавал ему больше вопросов и только изредка посматривал искоса на нахохлившегося приятеля, с чуть заметным сожалением покачивая головой.
Наконец они оставили позади Прейсиш-Эйлау, обогнали колонну военных грузовиков с боеприпасами, двигающуюся в направлении Кёнигсберга, и Вернер свернул вправо по лесной дороге, уходящей в густой ельник.
Мотор фон Шлиден не заглушил, в кабине было тепло, а после первых рюмок доброго коньяка и уютно.
– Странный вы человек, Вернер, – вдруг сказал обер-лейтенант. – Давно вас знаю и никак не могу разгадать…
– А надо ли, дорогой Фридрих? – улыбнулся фон Шлиден. – Не такая уж я примечательная личность, чтоб ломать над этим голову.
«Что это он? – подумал гауптман. – Или я был где-то неосторожен?..»
– Налейте еще, – сказал Фридрих.
– Вам – с удовольствием, а я воздержусь, если мы хотим целыми вернуться в Кёнигсберг, – ответил фон Шлиден.
– Как хотите, а я выпью. Что же касается моей шкуры, то она уже вряд ли кому пригодится. Мне тем более. Кому мы теперь нужны, Вернер?
Он помолчал немного и стал вдруг читать стихи:
