Когда я заговорил с ней, она выпрямилась и взглянула на меня испуганно. Тогда я понял, что за выражение было на ее лице. Это было выражение страха, сильного неопределенного страха. Это было так ясно, что я бы бился об заклад, что сидевшая передо мной женщина в определенный период своей жизни перенесла какое-то ужасное испытание или страшное несчастье.
– О да, он мне нравится, – сказала она тихим, робким голосом – и мы жили здесь долго, то есть не очень долго. Мы много разъезжаем. – Она говорила неуверенно, как будто боясь проговориться.
– Вы, кажется, уроженка Шотландии? – спросил я.
– Нет – то есть, не совсем. У нас нет родины. Ведь мы космополитки. – Говоря это, она оглянулась на мисс Норзкотт, но те двое все еще продолжали разговаривать около окна.
Тогда она вдруг нагнулась ко мне с выражением страшного беспокойства на лице и сказала:
– Пожалуйста, не разговаривайте больше со мной. Она этого не любит и мне потом придется за это расплачиваться. Пожалуйста, не разговаривайте.
Я хотел спросить ее о причине этой странной просьбы, но когда она увидела, что я готовлюсь обратиться к ней с вопросом, то встала и медленно вышла из комнаты. Тогда я заметил, что влюбленные перестали разговаривать и что мисс Норзкотт смотрит на меня своими смелыми, серыми глазами.
– Извините мою тетю, мистер Армитэдж, – сказала она, – она немного странная и быстро устает. Подойдите лучше сюда и посмотрите мой альбом.
Мы провели некоторое время за рассматриванием фотографий. Отец и мать мисс Норзкотт были, по-видимому, довольно обыкновенными смертными, и я ни в ком из них не мог обнаружить каких-либо следов тех черт характера, которые отражались на лице их дочери. Но один старый дагерротип привлек мое внимание. Он изображал человека лет под сорок, удивительной красоты. Он был начисто выбрит и необыкновенная сила чувствовалась в его выдающейся нижней челюсти и твердом, тонком рте. Глаза сидели немного глубоко, а на верхней части лба был змееобразный шрам, и это отчасти его портило. Когда я увидел это лицо, то почти невольно воскликнул, указывая на него:
– У вас в семье есть ваш двойник, мисс Норзкотт!
– Вы думаете? – сказала она. – Этим вы делаете мне очень плохой комплемент. Дядя Антон всегда считался в нашей семье заблудшей овцой.
– Неужели? – отвечал я. – В таком случае мое замечание было неудачно.
– О, не беспокойтесь, – сказала она, – я всегда была того мнения, что он стоит их всех, вместе взятых. Он служил офицером в сорок первом полку и был убит в сражении во время персидской войны; так что, во всяком случае, умер он, как герой.
– Вот какой смертью хотел бы я умереть, – сказал Каульз и его черные глаза заблестели, как всегда, когда он был возбужден, – я часто жалею, что не занялся профессией моего отца вместо этой грязной работы по смешиванию пилюль.
– Ну, Джон, вы ведь еще не собираетесь умирать, – сказала она, нежно взяв его за руку.
Я не мог понять этой женщины. В ней была какая-то странная смесь мужской решительности и женской нежности, что в соединении с чем-то совершенно особенным в ней совсем сбивало меня с толку. Поэтому я не знал, что мне ответить Каульзу, когда, возвращаясь домой, он задал мне трудный вопрос:
– Ну, что же ты скажешь о ней?
– Я скажу, что она удивительно красива, – осторожно ответил я.
– Без сомнения, – раздраженно возразил он. – Ты знал это и раньше!
– Я думаю также, что она очень умна, – заметил я.
Баррингтон Каульз некоторое время продолжал идти молча, а потом вдруг обратился ко мне со странным вопросом:
– Не кажется ли тебе, что она жестока? Не кажется ли тебе, что этой девушке доставляет удовольствие причинять страдание?
– Но, право, в такое короткое время я не мог еще составить никакого мнения.
Некоторое время мы шли молча.
– Она выжила из ума, – наконец пробормотал Каульз. – Она сумасшедшая.
– Кто это она? – спросил я.
– Да эта старуха – тетка Кэтт-мистрис Мертон, или как там ее.
Тогда я узнал, что моя бедная бесцветная собеседница разговаривала с Каульзом, но он ничего не сказал о предмете их разговора.
