– Вы сделали это, мисс Норзкотт?
– Что сделала? – резко спросила она.
– Вы загипнотизировали месмериста?
– Что за странная мысль! – засмеялась она. – Значит, вы думаете, что у меня такая сильная воля?
– Да, – сказал я. – И очень опасная.
– Почему опасная? – с удивлением спросила она.
– Я думаю, – отвечал я, – что всякая воля, обладающая такой силой, опасна, потому что она всегда может быть употреблена для дурных дел.
– Вы хотите видеть во мне какое-то ужасное существо, мистер Армитэдж, – сказала она; потом, взглянув мне вдруг прямо, в глаза добавила: – Вы никогда не любили меня. Вы подозреваете меня и не доверяете мне, хотя я никогда не давала вам для этого никакого повода.
Обвинение было так внезапно и так верно, что я не знал, что на него ответить.
Она помолчала с минуту, а потом сказала жестким, холодным тоном:
– Смотрите, не давайте вашему предубеждению заходить далеко и мешать мне и не говорите вашему другу, мистеру Каульзу, ничего, что могло бы привести к несогласию между нами. Вы увидите, что это очень плохая идея.
В том, как она произнесла эти слова, было что-то угрожающее.
– Я не имею права вмешиваться в ваши планы на будущее, – сказал я. – Однако после того, что я видел и слышал, я не могу избавиться от страха за своего друга.
– Страха! – насмешливо повторила она. – Пожалуйста скажите, что же вы такое видели и слышали. Вероятно, что-нибудь от мистера Ривса; ведь он, кажется, тоже ваш товарищ?
– Он никогда не говорил мне о вас, – довольно правдоподобно ответил я. – Вас, вероятно, огорчит известие о том, что он умирает.
Когда я говорил это, мы проходили мимо освещенного окна и я взглянул на нее, чтобы узнать, какое действие произвели на нее мои слова. Она улыбалась-в не было сомнений, она спокойно улыбалась Все черты ее лица выражали умиротворение. С этой минуты я более чем когда-либо начал бояться и не доверять этой женщине.
Мы почти ни о чем более не разговаривали за этот вечер. Когда мы уходили, она бросила на меня быстрый, предостерегающий взгляд, как бы напоминая мне, как опасно вмешиваться. Ее предостережения не остановили бы меня, если бы я видел, что могу своими словами принести пользу Баррингтону Каульзу. Но что же я мог сказать? Я мог сказать, что ее прежние женихи были несчастливы. Я мог сказать, что считаю ее жестокой. Я мог сказать, что считаю ее обладающей чудесной и почти сверхъестественной силой. Но какое впечатление могло бы какое-нибудь из этих обвинений произвести на горячо влюбленного человека с таким восторженным характером, как у Джона? Я чувствовал, что было бы бесполезно произносить эти обвинения, и поэтому промолчал. До сих пор все это было на уровне догадок и слухов. Теперь передо мной лежала трудная задача насколько возможно беспристрастно и обстоятельно изложить то, что действительно произошло на моих собственных глазах, и заставить себя описать все обстоятельства, предшествовавшие смерти моего бедного друга.
В конце зимы Каульз сказал мне, что думает жениться на мисс Норзкотт как можно скорее, вероятно, в начале весны. Как я уже говорил, он был состоятельным человеком, у барышни было свое состояние, так что денежные обстоятельства не препятствовали свадьбе. «Мы снимем дачу в Корсторфайне», – сказал он, – «и надеемся видеть тебя, Боб, за своим столом как можно чаще». Я поблагодарил его и постарался стряхнуть с себя опасения и убедить себя, что все еще может устроиться хорошо.
До свадьбы оставалось всего три недели, когда однажды вечером Каульз сказал мне, что, вероятно, он поздно вернется домой. «Я получил от Кэт записку», – сказал он, в которой она просит зайти сегодня вечером около одиннадцати часов; это немного поздно, но, вероятно, ей надо поговорить о чем-нибудь без свидетелей, когда старая мистрис Мертон ляжет спать».
Только после того, как товарищ ушел, я вдруг вспомнил о том таинственном свидании, которое, как мне говорили, предшествовало самоубийству молодого Прескотта. Потом мне вспомнился бред бедного Ривса, и особенный трагизм этому придавало то, что как раз в этот день я узнал о его смерти. Что все это означает? Нет ли у этой девушки какой-нибудь мрачной тайны, которую она должна открыть перед свадьбой. Может быть, есть причина, мешающая ей выйти замуж? Или, может быть, есть причина, мешающая другим жениться на ней? Я так обеспокоился, что хотел последовать за Каульзом, рискуя даже рассердить его, и постараться убедить его отказаться от свидания, но, взглянув на часы, я увидел, что уже слишком поздно. Я решился дождаться его возвращения и, подбросив в камин углей, достал с полки какой-то роман. Но мои мысли занимали меня более чем книга, и поэтому я скоро отбросил ее в сторону. Какое-то неопределенное чувство тревоги и уныния овладело мной. Наступила полночь, потом половина первого, а о товарище ни слуху ни духу. Было около часа, когда я услышал шаги на наружной лестнице, а потом стук в дверь. Я удивился, потому что товарищ всегда брал ключ с собой; однако, поспешил сойти вниз и отодвинул щеколду.
