Товарищ мой рано лег спать в этот вечер, а я долго сидел перед камином, раздумывая обо всем, что я видел и слышал. Я чувствовал, что у этой девушки есть какая-то тайна, какая-то мрачная тайна, такая необыкновенная, что даже не поддается догадкам. Я вспомнил о свидании Прескотта с ней перед свадьбой и о его роковом конце. Я сопоставил, это с жалобным криком бедного пьяного Ривса: «Почему она не предупредила меня раньше?» и со всем прочим, что он говорил. Потом я подумал о просьбе мистрис Мертон, о разговоре с ней Каульза и даже о случае с кнутом и визжащей собакой. Вывод изо всех моих воспоминаний был довольно-таки неприятный, хотя не было ничего конкретного, в чем можно было бы обвинить девушку. Было бы не лишним попытаться предостеречь товарища, но он отвергнет всякое обвинение против нее. Что же мне делать? Как могу я получить какие-нибудь достоверный данные о ней и ее родственниках? В Эдинбурге их не знает никто, кроме таких же недавних знакомых, как и мы. Она сирота и, насколько я знал, никогда не рассказывала, где они раньше жили. Вдруг меня осенило. Среди товарищей моего отца был полковник Джойс, служивший долгое время в Индии в штабе и вероятно знавший большую часть офицеров, служивших там со времени восстания. Я сейчас же уселся за стол и, поправив лампу, принялся писать письмо к полковнику. Я написал ему, что мне очень интересно узнать некоторые подробности о капитане Норзкотте, который служил в сорок первом пехотном полку и был убит во время персидской войны. Я описал его, как только мог лучше, по моему воспоминанию о дагерротипе; надписавши адрес, я тотчас же отослал письмо, после чего, сознавая, что сделал все, что мог, лег спать; однако тревога долго не давала мне уснуть.
Через два дня я получил письмо из Лейчестера, где жил полковник. Оно лежит у меня перед глазами и я дословно зачитываю его:
«Милый Боб», написано в нем, «я хорошо помню этого господина. Я был с ним вместе в Калькутте, а потом в Хидерабаде. Он был странный, нелюдимый человек, но солдат храбрый, потому что он отличился при Собраоне и, если память мне не изменяет, был ранен. В своем корпусе не пользовался популярностью – говорят, он был безжалостный, черствый человек и никогда не бывал весел. Говорили также, что он был поклонником дьявола или что-то вроде этого, а также, что у него был дурной глаз – но все это, конечно, чепуха. Я помню, что у него были какие-то странные теории о силе человеческой воли и о действии духа на материю.
«Как твои занятия по медицине? Никогда не забывай, мой мальчик, что сын моего брата имеет на меня все права и что я всегда к твоим услугам во всем, в чем только могу помочь. – Неизменно любящий тебя Эдвард Джойс.
Р.S. – Кстати, Норзкотт погиб не в сражении. Он был убит после того, как мир был уже заключен, в безумной попытке достать вечного огня из храма огнепоклонников. Смерть его окружена какой-то тайной.
Я перечитал это письмо несколько раз, сначала с чувством удовлетворения, а потом с разочарованием. Я получил несколько интересных сведений, но это едва ли было то, что мне было надо. Он был эксцентричным человеком, поклонником дьявола и имел славу дурного глаза. Я мог допустить, что глаза молодой леди, обладающие таким холодным, стальным блеском, какой я раза два заметил в них, способны на всякое зло, которое только может причинить человек; но это все-же только пустое суеверие He больше ли смысла в следующей фразе: «У него были теории о силе человеческой воли и о действии духа на материю?» Помню, я когда-то читал трактат, который я тогда счел простым шарлатанством, о силе воли некоторых людей и о действиях, производимых ими на расстоянии. Не одарена-ли мисс Норзкотт какой-нибудь необыкновенной силой такого рода? Эта мысль овладела мной и очень скоро я получил доказательство, убедившее меня в правильности моего предположения.
