Как только дверь отворилась, я тотчас же увидел, что сбылись мои самые худшие предчувствия. Баррингтон Каульз стоял за дверью, опершись на перила; голова его была опущена и вся его фигура выражала самое глубокое отчаяние. Входя, он пошатнулся и упал бы, если бы я его не поддержал. Поддерживая его одной рукой и неся в другой лампу, я потихоньку вел его вверх по лестнице в гостиную. Он молча упал на диван. Теперь, когда я мог хорошенько его рассмотреть, я пришел в ужас от произошедшей в нем перемены. Лицо его было мертвенно бледно, даже в губах не было ни кровинки. Щеки и лоб были покрыты потом, глаза мутны и все выражение его лица изменилось. У него был вид человека, вынесшего какую-то ужасную пытку и окончательно обессилевшего.
– Что с тобой, дорогой друг? – спросил я, прерывая молчание. – Надеюсь, ничего дурного? Ты не здоров?
– Водки! – выдохнул он. – Дай мне водки.
Я взял графин и хотел ему налить, как вдруг он дрожащей рукой вырвал его у меня и залпом выпил почти полстакана спирта. Обыкновенно он был очень воздержан, но теперь он выпил спиртное залпом, не добавив ни капли воды. Это, кажется, помогло ему, потому что на лицо его вернулся румянец и он приподнялся на локте.
– Свадьбы моей не будет, Боб, – сказал он, стараясь говорить спокойно, но не в состоянии подавить дрожи в голосе. – Все кончено.
– Не отчаивайся! – ответил я, стараясь успокоить его. – Не стоит нос вешать. Как все прошло? Из-за чего все это?
– Из-за чего? – простонал он, закрывая лицо руками. – Если бы я рассказал тебе, Боб, ты бы не поверил этому. Это слишком страшно, – слишком ужасно, невыразимо ужасно и невероятно. О Кэт, Кэт! – и он в отчаянии метался по дивану, – я воображал тебя ангелом, а на деле ты оказалась…
– Кем? – спросил я, потому что он умолк.
Он взглянул на меня ничего невидящим взглядом и потом вдруг, ломая руки закричал:
– Злым духом! Душа вампира под красивой наружностью! Да простит меня Бог! – продолжал он шепотом, отворачиваясь к стене – я сказал больше, чем должен. Я любил ее слишком сильно, чтобы говорить о ней так, как она того стоит. Я слишком сильно люблю ее и теперь.
Некоторое время он лежал спокойно и я стал надеяться, что водка произведет на него свое действие и он заснет, как вдруг он повернулся ко мне.
– Читал ли ты когда-нибудь об оборотнях? – спросил он.
– Я отвечал, что да.
– В одном из сочинений Маротта, – задумчиво сказал он, – есть рассказ о красивой женщине, принимавшей по ночам образ волчицы и пожиравшей своих собственных детей. Кто бы мог вложить эту мысль в голову Маротта?
Он размышлял о чем-то несколько минут, а потом потребовал еще водки. На столе стоял пузырек с лауданумом и мне удалось, наливая ему водки смешать с ней полдрахмы этого средства. Он выпил и опустил голову на подушку.
– Все лучше этого! – простонал он. – Смерть лучше этого. Преступление и жестокость, жестокость и преступление. Все лучше этого, – всё повторял он, пока наконец речь его стала бессвязной, усталые веки сомкнулись и он впал в глубокий сон.
Я перенес его в спальню, не разбудивши его; сделав себе постель на стульях, я провел всю ночь около него.
Утром у Баррингтона Каульза открылась горячка. Несколько недель он был между жизнью и смертью. Старания медицинской знаменитости Эдинбурга и его крепкий организм понемногу превозмогли недуг. Я ухаживал за ним, когда он был в опасности; но даже в самом сильном бреду у него не вырвалось ни одного слова, которое могло бы рассеять тайну, окружавшую мисс Норзкотт. Иногда он говорил о ней в самых нежных выражениях и самым ласковым голосом. Иногда же он кричал, что ненавидит ее, и протягивал руки, как бы отталкивая ее. Несколько раз он вскрикивал, что не продаст свою душу за ее красивое лицо, а потом самым жалобным голосом стонал: «но я люблю ее, я люблю ее, несмотря на все это; я никогда не перестану ее любить.» Когда он пришел в себя, это был совсем другой человек. Сильная болезнь изнурила его, но его черные глаза были по-прежнему ясны. Они ярко горели из-под нависших бровей. Характер его сталь эксцентричен и изменчив – то он был раздражителен, то беспечно весел, но никогда не был естествен. Он часто осматривался вокруг странным, подозрительным взглядом, точно чего-то боялся, хотя и сам не понимал чего. Он никогда не упоминал имени мисс Норзкотт, никогда до того самого рокового вечера, о котором я сейчас расскажу.
