– Вы пришли кстати, – сказал король, который, дойдя до высшей степени возбуждения, не мог уже скрывать своих чувств, – я узнаю удивительные вещи про ваших мушкетёров.
– А я, – хладнокровно произнёс де Тревиль, – могу сообщить вашему величеству удивительные вещи насчёт судейских.
– Что такое? – высокомерно спросил король.
– Имею честь доложить вашему величеству, – с тем же спокойствием продолжал де Тревиль, – что некоторые чиновники, комиссары и полицейские, люди, конечно, весьма почтенные, но, как видно, крайне озлобленные на военных, позволили себе арестовать в одном доме, открыто увести и посадить в Фор-Левек, всё это якобы во исполнение приказания, которое мне не пожелали показать, одного из моих мушкетёров, или, вернее, из ваших, сударь, поведения безукоризненного, репутации почти знаменитой и которого ваше величество изволите знать с самой лучшей стороны, – господина Атоса.
– Атос? – повторил король. – Да, действительно, мне знакомо это имя.
– Припомните, ваше величество, – сказал де Тревиль, – это тот самый мушкетёр, который в злополучной дуэли, вам известной, имел несчастье тяжёло ранить де Каюзака. Кстати, ваше высокопреосвященство, – продолжал Тревиль, обращаясь к кардиналу, – господин де Каюзак, кажется, поправился, не правда ли?
– Благодарю вас, – сказал кардинал, зло кусая губы.
– Господин Атос пошёл навестить одного из своих приятелей, которого не оказалось дома, – продолжал де Тревиль, – молодого беарнца, кадета гвардии вашего величества в роте Дезессара. Едва он успел расположиться у своего приятеля и взять книгу, поджидая его, как вдруг толпа сыщиков и солдат осадила дом, взломала несколько дверей…
Кардинал дал знак королю, как бы говоря: «Это то самое дело, о котором я вам рассказывал».
– Мы всё это знаем, – прервал Тревиля король, – потому что всё это было сделано для нашей пользы.
– Так значит, – сказал Тревиль, – также ради пользы вашего величества схватили одного из моих мушкетёров, ни в чём не повинного, приставили к нему двух солдат, как к злодею, водили сквозь глумливую толпу этого честного человека, который десятки раз проливал кровь свою, служа вашему величеству, и готов пролить её снова?
– Как, – проговорил король неуверенно, – разве так было дело?
– Господин де Тревиль не говорит, – с величайшей невозмутимостью вставил кардинал, – что этот невинный мушкетёр, этот честный человек за час до того напал со шпагой в руке на четырёх комиссаров, посланных мной для проведения следствия по делу величайшей важности.
– Ваше высокопреосвященство не может это утверждать, – воскликнул де Тревиль с горячностью истинно гасконской и резкостью военной, – потому что за час до этого господин Атос, который – я уверяю ваше величество – принадлежит к весьма знатной фамилии, отобедав у меня, разговаривал в моей гостиной с герцогом де Ла Тремулем и графом де Шалю, которые также находились там.
Король вопросительно посмотрел на кардинала.
– Об этом имеется протокол, – сказал кардинал, отвечая вслух на немой вопрос короля, – который составили пострадавшие и который я имею честь представить вашему величеству.
– Так значит, судейский протокол, – гордо возразил Тревиль, – стоит больше, чем честное слово военного?!
– Полноте, полноте, Тревиль, замолчите, – сказал король.
– Если его высокопреосвященство всё же имеет какое-либо подозрение по поводу одного из моих мушкетёров, – сказал Тревиль, – то правосудие господина кардинала столь известно, что я сам прошу назначить следствие.
– В доме, где делали этот обыск, – с не изменившим ему хладнокровием произнёс кардинал, – живёт, кажется, некий беарнец, друг этого мушкетёра.
– Ваше высокопреосвященство имеет в виду господина д’Артаньяна?
– Я имею в виду молодого человека, коему вы покровительствуете, господин де Тревиль.
– Да, ваше высокопреосвященство, это совершенно верно.
– Не подозреваете ли вы этого молодого человека в том, что он даёт дурные советы…
– …господину Атосу, человеку, который вдвое его старше? – прервал де Тревиль кардинала. – Нет! Впрочем, господин д’Артаньян провёл вечер у меня.
– Что такое? – воскликнул кардинал. – Получается, все провели вечер у вас?
– Ваше высокопреосвященство, вы сомневаетесь в искренности моих слов? – спросил Тревиль, покраснев от гнева.
– Сохрани меня боже! – отвечал кардинал. – Но в котором это было часу?
– О, это я могу сказать вашему высокопреосвященству абсолютно точно, потому что когда он входил, то я заметил, что часы показывают половину десятого, хотя я и думал, что час уже более поздний.
– А в котором часу он вышел от вас?
– В половине одиннадцатого: часом позже этого случая.
– Но однако, – сказал кардинал, не сомневавшийся ни минуты в искренности де Тревиля и чувствовавший, что победа ускользает из его рук, – однако господин Атос был арестован в этом самом доме на улице Могильщиков.
– Разве запрещено другу навестить друга, мушкетёру моей роты вести знакомство с гвардейцем роты господина Дезессара?
– Да, когда дом, где живёт его друг, подозрителен.
– Да, этот дом подозрителен, Тревиль, – сказал король. – Может быть, вы этого не знали?
