– Он должен быть у меня, ваше величество, я посылал за ним. Отправляясь в Лувр, я оставил приказание: если он придёт, велеть ему дожидаться!
– Послать за ним сейчас же!
– Приказание вашего величества будет исполнено, но…
– Но что?
– Но королева, может быть, откажется повиноваться.
– Моим приказаниям?
– Да, если она не будет знать, что эти приказания исходят от короля.
– В таком случае, чтобы она не сомневалась, я скажу ей об этом сам.
– Ваше величество, не забудьте, что я сделал всё возможное, чтобы предупредить разрыв.
– Да, герцог, да, я знаю, что вы очень снисходительны к королеве, слишком снисходительны, может быть. Нам ещё придётся, предупреждаю вас, поговорить об этом.
– Когда вашему величеству будет угодно. Но я всегда сочту за счастье и честь пожертвовать собой ради доброго согласия, которое я всегда хотел бы видеть между королём и королевой Франции.
– Хорошо, кардинал, хорошо! А пока пошлите за канцлером, а я иду к королеве.
И Людовик XIII, отворив дверь, направился по коридору, соединявшему его половину с комнатами Анны Австрийской.
Королева сидела с дамами своей свиты, госпожами де Гито, де Сабле, де Монбазон и де Гемене. В углу сидела камеристка-испанка, донья Эстефания, последовавшая за нею из Мадрида. Госпожа де Гемене читала вслух, и все со вниманием слушали, за исключением королевы, которая сама же и устроила это чтение, чтобы иметь возможность, делая вид, что слушает, предаться своим размышлениям.
Размышления эти, хотя и окрашенные последним отблеском любви, были полны печали. Анна Австрийская, лишённая доверия своего супруга, преследуемая ненавистью кардинала, который не мог простить ей, что она отвергла другое его чувство, более нежное, имела перед глазами пример вдовствующей королевы, которую эта ненависть преследовала всю жизнь. Хотя, если верить мемуарам того времени, Мария Медичи[20] сначала ответила кардиналу тем чувством, в котором Анна Австрийская отказывала ему до конца. Анна Австрийская видела, как пали вокруг неё самые преданные её слуги, самые близкие её наперсники, самые дорогие её любимцы. Подобно несчастным, над коими тяготеет рок, она приносила несчастье всем окружающим. Дружба её была как гибельный знак, вызывавший преследование. Госпожа де Шеврёз и госпожа де Верне были в ссылке, Ла Порт не скрывал от своей повелительницы, что с минуты на минуту ждёт ареста.
В то самое время, когда королева была погружена в самые глубокие и нерадостные мысли, двери комнаты распахнулись и вошёл король.
Чтица тотчас же умолкла, все дамы встали, и наступило глубокое молчание.
Король, ни с кем не поздоровавшись, только остановившись перед королевою, сказал ей изменившимся голосом:
– Сударыня, сейчас к вам явится господин канцлер и сообщит вам о некоторых делах, мной ему порученных.
Несчастная королева, которой беспрестанно угрожали разводом, ссылкой и даже судом, побледнела под румянами и не могла удержаться, чтобы не спросить:
– Для чего это посещение, ваше величество? Что скажет мне господин канцлер такого, что бы ваше величество не смогли сказать мне сами?
Король повернулся на каблуках, ничего не ответив, и почти в ту же минуту капитан гвардии де Гито доложил о приходе канцлера.
Когда канцлер вошёл, король уже покинул комнату через другие двери.
Канцлер вошёл, красный от смущения, но с улыбкой на устах. Так как нам ещё предстоит встретиться с ним в нашем повествовании, то не мешает нашим читателям ближе познакомиться с ним.
Канцлер был человек довольно любопытный. Де Рош Ле Маль, каноник собора Парижской Богоматери, бывший прежде камердинером у кардинала, рекомендовал его высокопреосвященству как человека преданного. Кардинал положился на него и не раскаялся в этом.
О Сегье рассказывали немало разных историй и между прочим следующую.
После бурно проведённой молодости он удалился в монастырь, чтобы искупить хоть отчасти грехи своей юности.
Но, вступивши в это святое место, кающийся грешник недостаточно быстро захлопнул за собой дверь, так что соблазны, от которых он бежал, проникли вслед за ним. Они непрерывно его обуревали, и настоятель, которому он исповедался в этой напасти, желая, насколько от него зависело, оградить его от них, посоветовал ему, чтобы отогнать демона-искусителя, хватать верёвку и звонить в колокола изо всех сил. Тогда извещённые звоном монахи, зная, что искушение осаждает одного из их братьев, всем братством станут на молитву за него.
Будущему канцлеру совет понравился. Он начал заклинать духов-искусителей с помощью молитв монахов. Но дьявол не так легко отступает из крепости, которою он завладел. По мере того как усиливались заклинания, он усиливал соблазны. Так что день и ночь колокол звонил во всю мочь, возвещая о великом желании кающегося умертвить свою плоть.
Монахи не имели ни минуты отдыха. Днём они только и делали, что поднимались и спускались по лестнице, ведущей в часовню, а ночью, кроме повечерии и заутреней, они должны были ещё раз двадцать соскакивать с постелей и простираться ниц на каменном полу.
