Между тем заканчивает картину «Садко», в которой изобразил красавиц подводного царства, — среди них Садко выбирает себе невесту. И что же? Как-то при внимательном рассмотрении этой картины я обнаружила, что одна красавица — вылитая Званцева.
Картина эта была выставлена в Петербурге, но никто из учеников Репина не заметил сходства — должно быть, Репин прочно скрывал свое страстное чувство.
Прочтем следующие письма?
«…Искусством совсем не занимаюсь, но часто чувствую тоску по нему, и тогда хочется бросить все, уехать в Италию и поселиться там на весь остаток жизни…»
«Если бы Вы знали, Елизавета Николаевна, как две недели назад я размечтался о Вас!.. До тоски, до болезненности. Хотел уже писать: приезжайте, припожалуйте сейчас ко мне, сюда, я не могу жить без Вас. Но, слава Богу, удержался. Приехали Вера и Надя».
«…Я Вам все так же не верю и так же хочу… (
«В самом деле: если бы Вы сбросили с себя… кору барства и с любовью до самозабвенья увлеклись бы искусством, может быть, Вы что-нибудь и сделали. Я сомневаюсь: у Вас слишком толста кора ледяного эгоизма, чтобы мне ее растопить. Теплый жар сердца, который у вас все стынет и стынет. Не правда ли, я умею быть грубым, отвратительным?! А за что! Ну в чем Вы предо мною виноваты? Не плачьте и простите. Простите. Ведь даже не любя. Это месть плебея барышне… Прощайте. Посердитесь на меня хорошенько. Пусть Ваше хладеющее сердце разгорится пожарче…
«Я прошу у Вас прощения, Елизавета Николаевна! Слава Богу, прошло у меня совсем нелепое страстное отношение к Вам, я теперь просто серьезно смотрю на Вас. Вижу ясно, что не сделали мне никакого зла, а я жестоко и безобразно оскорбил Вас. За что — не знаю. Простите ради Бога… Я просто точно проснулся после опьянения… Тяжело, скверно, совесть мучает…
Еще раз прошу простить невменяемость моего поведения и верить в мои благостные и добрые чувства к Вам».
«…А Вы умница, я Вас глубоко и страстно люблю. Мне кажется, что теперь я уже не в состоянии возненавидеть Вас. Хотя ручаться ни за что не следует…
Ваш вольноотпущенный
«Какая драгоценная черта в Вас, Елизавета Николаевна, — Ваша способность к примирению. Это признак глубокой души и доброго сердца…
Да отвечайте же вы поскорее, ради Бога! Как Вам не грех тянуть с ответом?
Преданный Вам, Ваш враг
«Остаюсь тем же Вашим добрым знакомым — не без сожаления о том, чего не было, и нисколько не жалеющим о том, что было».
«Ваши письма посылаю Вам обратно, чтобы Вы не беспокоились, что кто-нибудь прочтет…»
Отношения Репина и Званцевой шли к завершению. Любила ли эта холодная красавица сама? Письма из наследия Сомова, с которым она была дружна, подтверждают заинтересованность (ревность? самолюбие? влюбленность?) Лизы Званцевой.
Дело в том, что Репин отправился в Смоленск к княгине Тенишевой — и Елизавета Николаевна, гордая Лиза, обратилась к Сомову с просьбой сообщить о «врагине» Тенишевой — не завязался ли там роман? И Сомов ответил: «Она красива, любезна… но почему-то не имеет никакого женского шарма и потому не опасна для разборчивого и требовательного мужчины… ему (Репину) приятно потоптать великосветские княжеские ковры и паркеты и послушать лишний раз льстивый фимиам, который могли кадить ему эти княгини…»
В 1898 году в Русском музее открылась выставка. Кустодиев ходит как зачарованный: «Последний день Помпеи» Брюллова, «Фрина» Семирадского, «Медный змий» Бруни, «Христос и грешница» Поленова…
Здесь предстало и новое полотно Репина — «Садко». Должно быть, Репин встретился со Званцевой и она узнала себя, но держались они как светские знакомые — и все. Многие критиковали сказочное полотно художника: к чему такая тема? Но только Елизавета Николаевна узнала себя — это продолговатое горделивое лицо, эти правильные черты, это она, Афродита!..
Вскоре после той выставки Репин получил высочайшее предложение. Дело в том, что приближалось столетие создания Государственного Совета и было решено заказать грандиозное полотно на эту тему.
— Итак, что вы можете сказать относительно имеющего быть 100-летнего юбилея нашего Государственного Совета? — тихим, бесстрастным голосом спросил Николай II у стоявшего перед ним государственного секретаря.
Тот почтительно склонил голову чуть вправо, открыл папку и стал докладывать предложения: об изображении на медалях пяти государей, при которых действовал Совет, об издании исторического обозрения Совета с рисунками и портретами его членов, о юбилейном торжественном заседании Государственного Совета.
— И это все? — поднял на него печальные серые глаза Николай II.
