Государственный секретарь, бесшумно закрыв папку и еще более почтительно склонив голову, не очень уверенно добавил:
— Если будет на то соизволение, можно заказать групповой живописный портрет членов Совета.
Николай приподнял брови, тронул русую бородку, встал из-за стола и, подойдя к окну, стал внимательно смотреть на Неву, словно ища там что-то. Наконец вернулся к столу и неожиданно одобрительно произнес:
— Это должна быть картина, достойная славного российского Олимпа. Надо, чтобы хорошо была исполнена.
Государственный секретарь поспешно заметил:
— Можно поручить эту работу господину Репину.
Государственный секретарь поклонился, вышел с озабоченностью в лице и во всей сухопарой высокой фигуре и остановился в соседней дворцовой зале. Раз государь одобрил, надо немедленно начинать переговоры. Следовало вызвать вице-президента Академии художеств графа И. И. Толстого, обсудить с ним детали относительно столь важного живописного заказа. Тот должен переговорить с Репиным и, если художник согласится, поручить это дело Бобринскому и Любимову — пусть консультируют Репина. Ему надо разрешить присутствовать на заседании Совета.
…В академической мастерской Репина собрались его ученики. День был именно такой, какого ждут художники: ни яркого солнца, ни дождя. Ровный рассеянный свет падал сквозь большие застекленные окна.
Посреди мастерской на венском стуле сидел худощавый молодой человек в белой сорочке, с бантом, в длинном сюртуке времен Онегина. У него было тонкое бледное лицо, высокий лоб. Это «натура» — художник Иван Билибин. За мольбертом стоял Кустодиев. Впрочем, вряд ли можно сказать «стоял». Он непрерывно двигался, переступал с ноги на ногу, отходил назад, прищурившись, рассматривал своего товарища.
«Что за лицо! Красивое, одухотворенное, недоверчивое. Как идут ему эта темная бородка и усы, — думал он. — Всем хорош натурщик, но поза?! Как неудачно я его посадил. Какая-то скованность, вымученность, как в фотографии». Художник снова отошел назад, наткнулся на что-то ногой — это была скамеечка, — встал на нее. Отсюда совсем иная точка зрения.
— Ну-ка, Иван Яковлевич, встань, обойди вокруг стола да и сядь просто, как ты садишься обычно…
Билибин сел, положив ногу на ногу, скрестив руки, взглянул исподлобья.
— Вот-вот! Иван Яковлевич. Это то, что надо! — вскричал Кустодиев. — Свободная поза знающего себе цену независимого человека!
Билибин позировал терпеливо, не меняя положения. Громко отбивали время висевшие на стене часы, и больше ничто не нарушало тишину мастерской.
Борису Кустодиеву уже 22 года. Сбылась мечта учиться в Петербурге. Академические классы, антики, обнаженная натура, рисунок на холсте углем, работа масляными красками, мастерская Ильи Ефимовича Репина — все, что виделось лишь в далеких мечтах, свершилось. Однако как далеко еще до подлинного мастерства! Как мучает его несовершенство выражения!
Вот и сегодня, закончив работу, он говорит своему товарищу:
— Что получается, Иван? Понимаю, что главное — это рисунок, форма. Прорисовал контур, нашел форму. А дальше что? Начинается второй этап — живописный, и тут попадаешь во власть иных законов. Краски тебя захватывают, и уже как будто забываешь о рисунке. Как удавалось это сочетать Рембрандту, Ван Дейку? Ломаю голову ночами, стою столбом в Эрмитаже и ничего не могу решить. А ведь именно этому мы должны научиться в Академии. Сюжету, содержанию нас нечего учить. Голова должна быть, и все. А вот как?! Как рисовать, технику отрабатывать?..
Билибин молчал, не спешил с ответом. Он был склонен держать свои поиски про себя. Билибин-художник, кажется, отдал уже предпочтение рисунку, решив стать графиком, а не живописцем. У него вырабатывался особый стиль «проволочного» рисунка, и товарищи шутя называли его «Иван — железная рука».
Наконец он заговорил, слегка заикаясь. Но не успел произнести и нескольких слов: «Да-а, тт-ы знаешь, мне ка-ка-жется…» — как дверь распахнулась и вошел Репин.
Молодые художники с некоторым смущением смотрели на учителя. А тот, чем-то озабоченный, сунул каждому руку, остановился посредине, недовольно оглянулся. Тут его взгляд упал на мольберт, где стоял холст с рисунком.
Он вскинул брови, тряхнул головой, отбросив волосы, заложил руки за спину, отошел.
— Гм… Откуда взято? На табуретку становились?
Волнуясь, как и три года назад при поступлении к Репину, Кустодиев заговорил о том, как искал точку, с которой решился рисовать.
Репин рассеянно выслушал, буркнул то ли одобряюще, то ли безразлично: «Ну-ну» — и опять задумался о чем-то.
Молодые художники переглянулись. Учитель был сегодня не похож на себя. Он смотрел уже не на мольберт, не на рисунок, а на свой ботинок. Узким носком поцарапал пол, заложил руки за спину, снова буркнул: «Ну-ну», — и пошел к двери. Там, стоя уже спиной к ним, обронил:
— Был у князя Бобринского. Государственный Совет писать велят.
— С-совет? — переспросил Билибин. — Там же, если н-не ошибаюсь, человек сто.
Репин отшвырнул носком валявшийся на полу тюбик краски.
