Куликов и Кустодиев, привыкшие видеть своего учителя добродушным, снисходительным, не узнавали его в эти дни. Обычно в академических классах он ходил, поглядывал через плечо ученика, помалкивал и лишь иногда замечал что-нибудь вроде: «Сами, сами, ну, думайте», «Не слушайте никого, голубок, и с Поленова не списывайте». Не любил нравоучений, приказаний. А в эти дни Репин был, пожалуй, крут и говорил тоном классного наставника.
Когда проявили негатив и напечатали большую фотографию, Репин радовался как ребенок: снимок получился хороший. А потом приуныл.
— Видите, что получается, — говорил он, — на переднем плане лица крупные, а на заднем мелкие. Царь еле виден. Уже на втором плане никого узнать невозможно. Придется поломать голову над перспективой…
Репин то ходил гоголем, то с тоской осматривал круглый зал, мучительно морща лоб.
На каждого члена Совета он завел графу для записей и стал заносить туда характерные описания. О тех, кто ни разу не выступал, — «немые». О Победоносцеве, который ходил в редких для того времени круглых очках: «Так совсем сова, удлинить очки». О графе Игнатьеве: «Гастроном, глаза хитрые, умные». Про сидевшего рядом с Игнатьевым: «Сперва баки — потом лицо».
…Однажды жители Васильевского острова стали свидетелями того, как громадный автомобиль — уже одно это останавливало зевак — вез трех пассажиров, которые поддерживали нечто плоское, длинное, закрытое листами бумаги. У Мариинского дворца автомобиль издал звук, похожий на выстрел. И ко дворцу понесли огромный холст. Его установили в комнате за портьерой, по соседству с залом заседаний Государственного Совета.
Репин был в тот день затаенно весел. Когда установили холст, он встал на складную скамеечку и сказал:
— Мы будем делать все по-другому. Теперь мне ясно. Надо смотреть на залу с нескольких точек. Это даст нам возможность увеличить лица заднего плана.
С губ Кустодиева готов был сорваться вопрос: «Как же так, Илья Ефимович? Мы столько работали, вычерчивая перспективу, и все зря?»
Все чувствовали, сколь значителен этот момент. Обычно словоохотливый, Репин на сей раз ничего не говорил. Величественно, как на параде, широким движением он поднял руку и поставил углем точку, под ней кружок.
— Это исток картины. Отсюда она пойдет по всем направлениям. Кружок — место государя, — наконец пояснил он.
Художник наметил горизонтальные линии и несколько вертикальных, похожих на меридианы. Показал место стола — круглого огромного стола, вокруг которого должны были концентрироваться фигуры.
Кустодиев писал в те дни: «Время провожу довольно однообразно. С 10 часов иду в Совет, и до 4-х там работаем». И дальше: «Самая картина только началась, и начинается интерес к ней, и работаем мы с удовольствием».
В те дни Репин лучился морщинками и шутил не без самодовольства: «Совет-то Государственный, а для вас советы важнее мои, негосударственные. Так?»
Действительно, работа над картиной «Заседание Государственного Совета» стала испытанием для Репина, а для Куликова и Кустодиева — второй академией.
Она еще не закончилась, когда Репин как-то вскричал: «А не забросить ли все это нам, братцы, да не отдохнуть ли?»
Великая радость охватила Кустодиева! Значит, он может поехать туда, где лежит (хранится? горячо бьется?) его сердце! Туда, где в глухих лесах цветут лесные ландыши…
Она пришла с мороза,
Раскрасневшаяся,
И наполнила комнату
Ароматом воздуха и духов,
Звонким голосом
И совсем неуважительной к занятиям
Болтовней.
…Их было две сестры. Одна весела, смешлива, болтлива, другая — задумчива, не уверена в себе, стеснительна. Обе росли в мелкопоместной дворянской семье, учились языкам, рисованию, музыке в обстановке истинно провинциального быта, в Костромской губернии.
Вокруг — густые леса, яблоневые, вишневые сады, земля, на которой каждая из сестер могла выращивать маргаритки, розы, резеду, а может быть, что-нибудь экзотическое. Впрочем, мелкопоместные дворяне не увлекались ананасами или виноградом. Тетушки, в доме которых воспитывались сестры, учили девочек практической жизни — итак, Юлия слишком мечтательна, читает, рисует, музицирует. Поставит одну розу и часами выписывает лепестки акварельными красками.
Жизнь текла «по Пушкину»: грибы и ягоды, варка варенья, посты и праздники — размеренное времяпрепровождение. Самое большое событие — гости, и тогда яствами и всяческими разносолами накрывались столы, разучивались польки и вальсы, из старых шкапов извлекались причудливые наряды бабушек.
Стоит вспомнить «Евгения Онегина» — и воображению живо предстанут те картины.
Первая сестра — как Татьяна:
