Постучала в промерзшую заиндевевшую дверь — она открылась, и я оказалась в доме управляющего усадьбой тетушек Грек. Тепло в такую погоду — это и есть счастье.
Приветливые лица двух пожилых людей — племянник и его жена. Гость в такой мороз — тоже великая радость, и через несколько минут на столе оказались булочки, ватрушки, они словно ждали меня, — и зажурчала живая русская речь… Тот сельский запах, который не сравнить ни с какими духами, атмосфера того времени, когда бывала тут Юлия Прошинская.
Но тут же пришлось убедиться, что время не стоит на месте: хлебосольный хозяин включил магнитофон — и понеслась сперва фортепианная музыка, а потом живой голос!
— Это письмо от нашей дочери из Ленинграда. Узнали про эту технику — и теперь живем мы словно рядом! Она шлет нам звуковые письма, а мы — ей…
Вот вам и занесенное снегом село! Мы заговорили, конечно, о тетушках Грек, об их воспитанницах Юле и Зое.
— Да мы ж тогда не жили! Но слыхали, слыхали: люди они были хорошие, вежливые, культурные… Отец наш был у них управляющим!.. Если желаете знать, управляющий — это основа всего хозяйства, есть порядок в хозяйстве — и в доме ладно, и девушки славные, и жизнь у них складывается…
Не много рассказали они о Юлии, но зато потом какие речи повели! Был юбилей писателя Тургенева — они достали портрет Виардо и пустились в обсуждение:
— Наше поколение обожало Тургенева. Властителями дум оставались Толстой и Тургенев. Но как он мог оказаться под каблуком этой Виардо?
— Художнику такая спутница — не дай Бог, сущая беда! А ему, бедному Тургеневу, требовался именно каблук! Она заслонила ему все другое. Но, знаете, нельзя иметь и жену-красавицу — вспомните Пушкина! А Тургенев, я читал, заламывал руки над головой и восклицал: «Какое счастье иметь безобразную жену… с безобразным голосом!» Вот чем кончаются такие любови…
— А у вашей Юлии Прошинской как было?
— У нашей — по-иному все. Не знаю, как потом — жизнь-то длинная, но в «Высоком» на них, на голубков наших, не могли налюбоваться. Так-то.
Уезжала я согретая, одушевленная, увозила с собой в душе это небо, эти лучистые облака и двух влюбленных на прогулке в поле — мысленно рисовалась картина «На прогулке». По возвращении горела нетерпением прочитать их письма, что хранились в Русском музее.
Прогулки верхом, катанье на лодке, этюды, обсуждение написанного — и скорое расставание! Он в Петербурге, летят его письма, робкие и взволнованные. Первой признался своей сестре: «Я не стану тебе описывать, как я влюбился. Подробности этого рода всегда незначительны и неопределенны даже для самого себя до тех пор, пока не заметишь, что все мысли, слова и действия подчинены одной неотвязной идее».
А туда, в имение «Высокое», летят другие письма, шутливые: «Как же Вы теперь кончите этюд, зная, что поблизости обитает страшучий и большущий зверь — лягушка! Разве можно отдаться писанию этюда, когда через минуту сделаешься жертвой неукротимой алчности чудовища и будешь благодарить Бога, если отделаешься только потерей носа или ноги…»
И, наконец, признание, столь же искреннее, сколь же и откровенное, но без уверенности во взаимности: «Боюсь потерять Вас — ведь я решительно ничем не заслужил Вашего расположения, Вы меня так мало знаете и не видите моих недостатков, из которых я весь состою… Я верю в Вас больше, чем в себя…»
Что ждет Бориса? Согласится ли она выйти за него? Ведь тетушки, хотя и старенькие, желают ей другой партии, более выгодной…
К тому же он совершенно не волен располагать своим временем. Репин и «Госсовет» — главное дело! Но, может быть, оплата этой работы сделает его богатым, и тогда?..
А однажды он получает от нее письмо, в конце которого такая приписка: «Жду тебя очень, очень…»
Репин мог расхвалить чей-то этюд, а на другой день его спрашивали: да что же в нем хорошего, он же ученический, плохой?
— Гм, но я вижу, как его сделать, господа: взять этот картон, эскиз, прорисовать все, а потом по нему таку-ую написать картину! Интересная бы вещь получилась…
Но Кустодиева и Куликова, которых он выбрал, уже не считал учениками — только помощниками! Работа шла споро.
Каждый день — по пять часов стояние перед мольбертом. (У Репина все больше болела правая рука, и он теперь учился работать левой.)
Каждый день — «свидание» с государственными «натурщиками».
Каждый день — старание разгадать, уловить какую-то индивидуальность под непроницаемой маской.
Каждый день — изнурительный бой, где оружием служат кисть и палитра.
Сколько здесь мук и трудностей, столько же радости от работы.
Чтобы уравновесить и оживить композицию из десятков сидящих фигур, Репин предложил слева изобразить во весь рост графа Бобринского, а справа — служащего канцелярии. В центре стоял государственный секретарь Плеве, читающий высочайший указ. Если три стоящие фигуры мысленно соединить, образуется треугольник, который дает ощущение пространства. Это прекрасно выявило перспективу. И еще существенную деталь внес Репин: решил, что служащий с перьями в руках должен идти через зал по диагонали. Это даст картине легкое неуловимое движение.
