Да, Репин — это был Репин! Он гениально нашел композицию. Что касается работы учеников, он не делал мелких подсказок помощникам. Решал, кому кого писать, определял позу, мог забраковать готовый портрет. Но не переписывал того, что делали помощники. Все три художника могли писать одно и то же лицо. Репин писал Игнатьева, Половцева, Бобринского, Витте, и Кустодиев — тоже. Кого переносить на холст — решал учитель.
Глядя на подмалевок какого-нибудь кустодиевского портрета, Репин мог походя заметить:
— Недурно-с, недурно-с. Теперь не мельчите, форму обобщайте. Поверхность нечего дробить. Не испортите — хорош будет…
Однажды великий князь попросил разрешения посмотреть картину. Репин был недоволен, но молча откинул занавес.
— Изумительно, Илья Ефимович! — воскликнул князь. — Под вашей волшебной кистью как бы из ничего рождается целый мир. Да это совсем как в Книге Бытия. О, я узнаю уже многих… А как значительно лицо у этого советника, что напротив Половцева сидит, не правда ли?
— Да, — неопределенно ответил Репин, всякий раз раздражаясь при необходимости объяснять, говорить что-то возле незаконченной картины.
Работа шла трудно и нервно. Все трое уставали, и однажды Репин сказал:
— А что, братцы, ежели мы забастуем? Возьмем отпуск месяца на два-три — и кто куда.
Куликов, который часто хворал в ненастном городе, мечтал уехать к себе в родной Муром.
— В самом деле! — подхватил Кустодиев. — Как хорошо бы теперь в деревню, на пейзажи…
Были у него и особые причины радоваться отъезду из столицы. Совершенно особые. Он даже смутился под проницательным взглядом Репина…
…Это случилось давно. Или недавно? Или было всегда? В парке раздавались голоса — то ли с неба, то ли с земли.
Двое молодых людей взбежали на пригорок: юноша в вышитой рубашке и темноволосая девушка в длинном платье.
В небе кричали, пролетая, птицы. Дул ветер, бежали облака. Шумели вековые липы, как проплывающие корабли, сквозь густую листву копья солнечных лучей пронзали воздух…
Снизу звали:
— Борис Михайлович! Юля!
Но молодые люди не отвечали. У них был свой разговор. И в воздухе им чудился тихий звон, подобный звукам челесты.
— Расскажите мне о себе. Я хочу знать о вас все, Юлия Евстафьевна!.. — Молодой человек смотрел ей в глаза.
И Юлия Евстафьевна рассказывала, задумчиво перебирая кисти шелковой белой шали:
— В детстве я жила на казенной квартире Министерства иностранных дел, это оттого, что отец мой служил там. Нас было пять человек детей. Но отец скоропостижно скончался, нас с сестрой Зоей взяли сюда, в Высокое. А потом я поступила в Смольный институт, окончив, стала работать машинисткой и учиться в Школе Общества поощрения художеств. Вот и все… Остальное вы знаете, — то ли вопросом, то ли утверждением закончила она. Улыбнулась и сразу необычайно похорошела.
Знал ли он? Ведь это было их знакомство. 1900 год. Он приехал на каникулы с Мазиным в Семеновское, под Кинешму, и здесь, в Высоком, увидел ее…
Борис Михайлович с удовольствием повторял забавные названия, что бытовали в тех местах: Маурино, Яхруст, Иваньковица, Медоза… А потом были прогулки верхом, поездки на ярмарку, лес, грибы. Тишина старинной усадьбы, семейные предания тетушек Грек, в гостиной огромные кресла с орлами над головой, музыка. Все это захватило его. И не покидало ощущение отъединенности от мира вдвоем с ней.
Он писал, работал. Она смотрела на него с одобрением. Он рисовал славного мужика Тимошу, что ходил с ним на охоту, ребятишек. Гурий Смирнов, Андрей Воронов, Федор Логинов… Всем по 12–14 лет. Тут и любопытствующие идеалисты, и спокойно-благородные затворники, и «молчаливые» лопухи, и настороженные увальни. Юлия радовалась его умению передать характер.
Знакомство их было непродолжительным, но потом — переписка и встречи в Петербурге. Они писали друг другу, писали не часто, сдержанно, почти обыденно, но между строк читали то тайное, что связывало их теперь.
«…как, я думаю, теперь хорошо у Вас — серые тучи, ветер шумит по березам, и галки стаями кричат и перелетают; я их страшно люблю. Особенно хорошо теперь в Семеновском, у церкви — это такая музыка, что симфония и соната не дадут того радостного и вместе щемящего чувства. А Вы никогда не слыхали, как летят журавли осенью? Как много есть хорошего, никогда не забываемого в природе, дорогая Юлия Евстафьевна…»
Проходили месяцы. А казалось, лишь вчера взбежали они на пригорок при звуках «Гори, гори ясно»…
«Поздравьте меня, я получил за портрет на выставке в Мюнхене вторую золотую медаль (за портрет Билибина. —
