— Наконец-то! Ах, я очень устала… И все-таки у этих красок ужасный запах… Правда, меня ждет хорошая награда за послушание, не так ли? Борис Михайлович, вы позволите мне сегодня посмотреть портрет?
— Это пока незаконченный портрет, еще идет работа.
— Ну, пожалуйста, будьте добры. Вы столько дней держите меня в неведении.
— Поймите, вы не должны смотреть вещь в работе, не все понимают этот процесс и смотрят на работу как на готовое, — как ребенку, втолковывал ей художник.
Он не любил показывать недоделанную вещь. Однако было ясно, что Таганцева сегодня так не уйдет. Кустодиев неохотно поставил стул для гостьи напротив, повернул мольберт со стоящим на нем портретом.
— Мне нравится, — сразу же легко сказала гостья. — Вы знаете, очень хорошо получилось лицо, волосы. Удивительно, как это вы ухватили «мое», самое характерное выражение лица. Борис Михайлович, вы просто прелесть. Это настоящее искусство.
Художник поклонился, в душе думая лишь об одном: скорей бы она ушла.
— Однако, Борис Михайлович, — продолжала Таганцева, — я, может быть, недостаточно понимаю в искусстве, но не кажется ли вам, что фон какой-то странный…
— Фон еще не прописан. Это уйдет, — сухо объяснил он. — Я же говорил вам, что нельзя смотреть неготовую вещь. Все это еще напишется.
Внутри росло раздражение.
— Ну хорошо, Борис Михайлович. Я ухожу. Когда мне прислать за портретом?
— Через три дня.
Художник проводил ее до передней, раскланялся.
И решил сразу, по свежим следам поработать над фоном. Широкой кистью и мастихином сделал несколько энергичных мазков, однако больное плечо опять заныло, и он стал механически вытирать кисти, опуская их в скипидар.
В голове бились мысли о следующем заказчике, который должен скоро прийти, и вообще обо всех этих «именитых», с которыми он оказался столь роковым образом почему-то связан. Когда-то он трепетал перед ними, с великим тщанием работая над «Государственным Советом». Теперь по-деловому сажает их в нужные позы, командует, как Веласкес, натурщиками.
Да, Веласкес, властелин кисти… Нельзя было оторваться в музее Прадо от его инфант, карликов, от его гениального портрета семьи Филиппа. При широком, сочном мазке почти прозрачное письмо! И как смело он поставил в центре картины свою любимую маленькую инфанту, рядом карлицу, а короля и королеву изобразил лишь отраженными в зеркале…
Кустодиев так любил искусство старых мастеров, что даже при одном воспоминании о Веласкесе он «отошел» немного. Улыбнулся, вспомнив, как хороши сегодня были волосы у Таганцевой.
Ах, эта рука, почему она так болит, давит сердце… Это совсем ни к чему сегодня, надо работать.
В дверь постучали, и появилась мать, Екатерина Прохоровна, недавно приехавшая. Кустодиев взглянул на нее и с пронзительной ясностью вдруг увидел, как она постарела. Вот кого надо писать. Не Таганцеву, а ее! Сколько он помнит, взгляд матери всегда выражал немой вопрос: как сын, что он?
— Спасибо, милая! — Он обнял ее. Пообещал к трем часам, когда придут сестра с братом, выйти в гостиную.
Она тихо закрыла за собой дверь.
…Явился князь Голенищев-Кутузов, сел в кресло с царственным достоинством. В отличие от Таганцевой, он не был говорлив, не менял позу, зато впадал в сонливость.
И снова палитра с красками, мольберт, кисти. А где-то в глубине смутное недовольство тем, как все это похоже, как натурально…
Он писал однажды: «Если меня что привлекает, так это декоративность. Композиция и картина, написанная не натурально и грубо вещественно, а условно-красиво. Вот почему я не люблю своих вещей, в которых все это есть».
Портреты князя и Таганцевой его не удовлетворяли, они были слишком похожи на оригинал.
— …Превосходно, в высшей степени натурально, — сказал князь по окончании сеанса. — Весьма и весьма. Не то, что у этих… импрессионистов. Видели днями во дворце Моне, Ван Гога, Матисса… и еще кого-то, запамятовал. Как вы смотрите на них, Борис Михайлович? Не правда ли, это ужасно? Мазня, беспорядок… Я говорил с его величеством — он думает так же.
Художник сдержанно ответил:
— Мне работы импрессионистов кажутся интересными. Они расширили возможности искусства.
— Но они исказили мир жизни, — настаивал князь, — у них это все так зыбко…
Ох уж это потребительское отношение к искусству, как он от этого устал!
Недавно его пригласили вести занятия в мастерской художницы Е. С. Зарудной-Кавос. Он сначала согласился. Но эта знатная дама ставила ему условия, с помощью его имени делала рекламу, больше думала о выгоде своего предприятия, чем об искусстве. Все это не нравилось Борису Михайловичу, и в конце концов он написал ей вот такое резкое письмо:
«Милостивая государыня,
Ваши последние письма еще раз подтвердили мне невозможность вести с Вами общее дело.
Вы не поняли или не хотели понять своей роли заведующей мастерской и создали салон для приятного времяпрепровождения, а не для серьезной работы, о чем я неоднократно предупреждал Вас…
Настоящим письмом я прекращаю трудную переписку, так как не имею времени на прочтение Ваших писем и ответы на них».
