— Да Мясоедов! Помните такого? Учился в Москве, потом в Петербурге и, насколько мне известно, в этом году получил пенсионерскую поездку за границу на два года… Оригинал из оригиналов, чудак из чудаков…
— Это что, сын Григория Мясоедова?
— Разумеется. Но — полная ему противоположность, можно сказать.
— Что же он делал в Риме? Изучал искусство?
— Он был гладиатором в Колизее! Представляете себе?
Придется оставить двух друзей здесь, на улице Рима, и познакомиться с Иваном Мясоедовым — право, он того заслуживает. Личность столь же незаурядная, талантливая, сколь и диковатая. «Раззудись, плечо, размахнись, рука», так сказать.
Ученик Училища живописи, ваяния и зодчества, студент Академии художеств — его хорошо знали в Петербурге — шагал богатырским шагом по Васильевскому острову.
Сын известного передвижника, можно сказать, главы передвижников Григория Мясоедова — человека крайне вспыльчивого нрава, — Иван унаследовал диковатый нрав отца и воспылал ненавистью к художественному направлению отца. «Несчастье мое, откуда только такой взялся? Я человек нездоровый, немощный, а он — верзила, дубина! — ворчал отец. — Самовлюбленный Нарцисс! На кой черт нужны твои греки, аргонавты — народу надо помогать!..»
Рассказывали, что о Мясоедове-старшем один критик напечатал пару малоприятных замечаний и, чтобы сгладить впечатление, написал любезное письмо: «Дорогой Гр. Гр.! Вероятно, вы уже прочитали мою статью, последний опус. Надеюсь, мой критический отзыв не станет причиной нашей ссоры». И что же ответил Мясоедов? «Любезный друг, конечно же, нет. Правда, первое, что я сделаю при встрече, это расквашу вам нос. Надеюсь, это не послужит причиной нашей ссоры?»
В те «серебряные годы» начала XX века в России стало известно об английской системе воспитания, и одним из пионеров этого движения стал Иван Мясоедов. Он обливался холодной водой, поднимал тяжести. И Петров-Водкин вспоминал потом: «Мускульный спорт у нас начался с Мясоедова… в те дни он уже свертывал узлом кочерги истопников, на расстоянии всей курилки тушил свечу, спертым дыханием выбивал серебряный рубль из стакана. Красивый был юноша, в особенности до перегрузки мускулов атлетикой. Он любил свое тело, и одно удовольствие было порисовать с него — так он нарядно подносил каждый мускул».
Культ силы тогда привлекал многих, в том числе даже Куприна, Горького, Шаляпина.
Но у Ивана было еще два пристрастия: его красота, из-за которой он слишком много часов отдавал позированию — для Семирадского и других академистов, и фотография — проявление научно-технической революции. По коридорам ходили его снимки: гладиатор, Геркулес, обнаженный торс, голова в венке из виноградных лоз, Иван в костюме Диониса, Демона. Еще он прославился своей дипломной работой — гигантским полотном «Поход аргонавтов», в котором хотел передать «точное выражение мифологического духа». Его покорили прерафаэлиты в Англии с их мечтой о возрождении прекрасного. Его влекли странствия, путешествия, дух скитальчества поселился в нем чуть ли не от рождения. Огромный корабль, вековой дуб, дающий силу, мечты о Золотом руне, Геракл и Язон, слушающие божественную музыку Орфея, — таков смысл той картины.
А вот каким запомнил Мясоедова художник Ф. С. Богородский в более поздние годы: «Крупный и плотный, с большой седой бородой и коротко стриженными волосами, он был похож на какого-то средневекового живописца. Нижние веки его были подчеркнуты татуировкой — своеобразным гримом, оставшимся на всю жизнь…»
Первухин продолжал рассказывать своему собеседнику:
— Кто бы ни начинал спор или разговор с Иваном, со всеми он вступал в схватку, сыпал парадоксами, афоризмами и был принципиально не согласен ни с кем!
Большой оригинал, он и Музу свою искал не в России, а за границей — и нашел ее в Италии, в цирке. Кустодиеву, который выбрал себе скромную девушку Юлю, никогда бы не понравилась Муза Мясоедова — акробатка Мальвина, которую тот привезет в Россию. У него были романы с натурщицами, дамами полусвета, а в имении под Полтавой — даже рабыни. Когда в Академии увидели маленькую акробатку, стали повторять: «Какую женку нашел себе Иван!.. Малютка! Он ее на ладони носит… Красавица! Только красота ее какая-то зловещая. Похожа на Иродиаду, а вот поди ж ты: варит ему макароны!»
В студенческой столовой Мясоедов появлялся в сопровождении своей хорошенькой жены-итальянки. Он не столько обнимал ее, сколько покрывал ее плечи одной ладонью. Они стояли вместе у кассы, совещались на итальянском языке — хватит ли на две порции бефстроганов. Бедный гладиатор!
Художник Константин Савицкий, увидав ее, ахнул:
— Ваня, дай мне твою жену ненадолго!.. Она же вылитая Иродиада! Буду писать с нее.
— Бери, только ненадолго: она нужна мне для картины «Отдых амазонок».
