Картина писалась, как всегда, вначале быстро, а потом… Полотно взял большое. Женщину поставил во весь рост, во всей ее могучей красоте. Над «базаром красок» властвовал лиловый с багрянцем цвет, нарядный, праздничный и взволнованный.
Его купчиха не была для него просто женщиной из зажиточных купцов, нет! Так же как в тех «Купчихах», которых он писал в Швейцарии, о которых думал в Париже, его увлекли переливы шелка, узоры платка, блеск сережек в ушах, теплый румянец на щеках, тяжесть волос, ну и, конечно, русская краса.
«Купчиха» 1915 года величава, как широкая Волга за ее спиной. Стоит она в платье тревожного фиолетового цвета на фоне текучего русского быта. Там и церковь, и птички летят, и река течет, пароходы плывут, и молодая купеческая пара идет — залюбовались красавицей. Все движется, бежит, а она стоит, как символ постоянного, лучшего, что было, есть и будет, что так хотел бы сохранить художник.
Юлия Евстафьевна в изнеможении опустилась на диван. Был поздний вечер. Дети уснули, но покоя на душе не было. От мужа вот уже больше недели нет писем. Как его дела? Здоров ли? Как продвигается работа в Москве над декорациями к пьесе «Волки и овцы» для МХАТа?
В последнее время она недовольна собой. Раньше умела скрывать озабоченность, волнения. Безмятежное, беззаботное состояние, даже недолгое, покинуло ее в последнее время. Не далее как три дня назад она писала:
«Боря, очень сожалею, что расстроила тебя своим письмом, но было уж очень тяжело. За детей внесла — за Киру 75 руб., за Ирину — 60 руб. за ученье и 60 руб. за завтраки до Рождества. Детям говорили речь священник и директор. Говорили о войне, о тяжелом времени, что надо подавлять в себе злобное чувство к немецкому языку…»
Через несколько дней сетовала на положение в стране. Вместе с Кирой и Иринушкой они готовили посылку на фронт. «В России недостаток ваты и бинтов. Я научилась делать бинты из старого полотняного белья, и мы хотим отправить на передовую. А то там иногда землей раны затыкают».
Муж работал в последние месяцы с каким-то особенным азартом. Только что кончил «Купчиху», начал запоем писать «Красавицу», а еще иллюстрации, декорации. Часто им приходилось быть врозь. Он в Москве, она в Петербурге, вот как сейчас. Борис Михайлович подчас, раздраженный ее обидами, отвечал резко:
«Я мучительно работаю, а ты нервируешь меня», «Мои отношения к тебе остаются те же, я скучаю о тебе, и это правда… Сказать тебе прямо: сиди и жди — это было бы жестоко, хотя фактически так и есть. Это (жестокость по отношению к тебе) я остро чувствую, и это доставляет мне большую неприятность. Но переменить я ничего не могу».
Недавно законченная «Красавица» теперь висит в его мастерской. Газеты писали о ней: «Вот уж кто чудит, так это Кустодиев… Он как будто умышленно кидается из стороны в сторону. То он пишет обыкновенные хорошие дамские портреты, вроде господ Нотгафт или Базилевской… а то вдруг выставляет какую-то дебелую „красавицу“, сидящую на расписном с букетами сундуке… Нарочитое и выдуманное безвкусие».
Юлия Евстафьевна вздохнула. Поднялась с дивана, осторожно притворив дверь, вошла в комнату-мастерскую. Из окон видна желто-белая церковь и вокруг сад. Это очень радовало мужа на их новой квартире в Петербурге на Введенской улице.
Она зажгла свет, и сразу ярким пятном на стене засияла «Красавица». Юлия Евстафьевна невольно улыбнулась.
Ленивая, огромная, красивая, ей тесно, «ее чересчур много», она как бы «вываливается» из холста. Ни малейшего раздумья и сомнения на красивом лице. Ее тело написано с той же любовью к фактуре, что и одеяло. Та же шелковистость, та же розовая мягкость.
Любит ее художник, снисходителен к бездумности? Или насмешничает? Еще недавно была «Купчиха» — народный идеал, почти некрасовская женщина. И вдруг — «Красавица»… Чуть-чуть толще, чуть-чуть ленивей, чуть-чуть красивей — и нет идеала. И все же есть цельность, завидная цельность.
Писал он ее с актрисы МХАТа Шевченко, но как гладко написано, без малейших следов от мазка, в дивной манере старинных мастеров!.. Не это ли усугубляет ее бездумность? Ах, если бы ей, Юлии Евстафьевне, чуточку этой беззаботности!..
В Москве Кустодиев разговаривал с актером Лужским.
— Ну как, смотрел Немирович-Данченко мои декорации? — спрашивал Борис Михайлович артиста Московского Художественного театра Василия Васильевича Лужского.
— Да-да. И весьма хвалил, — отвечал тот.
— Хвалить-то хвалил, да все-таки второй акт мне, кажется, не удался. Хочу его проще сделать. У Островского нет ни в чем усложненности, вычурности. У него действие развертывается неторопливо, и декорации такими должны быть. В комнате Купавиной цвет обоев я думаю взять голубой. Драпировку повесил на окна — и стало уютнее. Колонны уничтожил. Как думаете, Василий Васильевич, лучше стало?
— Без сомнения, Борис Михайлович.
Огромная фигура Лужского выделялась в проеме двери, головой он касался притолоки.
