Пишу тебе накануне завтрашней операции, назначенной на 2 часа дня, завтра уже будет некогда писать: все утро занят приготовлением к ней. Чувствую я себя отлично пока. Наркоза больше давать мне не будут, а только местную анестезию сделают. Рисовал сегодня гримы для Островского, сделал 9 рисунков, — конечно их пришлось наспех делать. Работать в комнате и с открытой дверью на коридор, где бродят хромые, завязанные и забинтованные больные — это не очень-то удачная обстановка для рисования типов Островского. Ну, да что сделал — сделал. Может быть, еще в театре и не пойдут на мои условия и не возьмут. Отношусь к этому довольно хладнокровно.
Ну, милая, целую тебя, желаю успеха в работе, и особенно в работе над собой и своим отношением к людям…»
Рядом другое письмо, уже после операции, и тон этих нескольких слов совсем иной:
«Милая Путяшенька, целую тебя и обнимаю, видишь, пишу, хотя с большим трудом!!! Устал, не могу больше».
Он устал, но все же пишет — только чтобы успокоить близких. Он болен, но уже шутит, подбадривает дочь, называя ее шутливым прозвищем.
Он не перекладывает свою боль на другого, крепится до последнего, не падает духом, наоборот, заставляет улыбаться других. А жизнь его уже катилась под откос…
Пятого мая 1927 года день выдался солнечный и ветреный — любимая погода Бориса Михайловича. Солнце приближалось к закату, когда возвращались они из Пушкина от Алексея Николаевича Толстого.
Самодельный автомобиль издал звук первобытного животного, затарахтел и встал. (В те дни, когда брат художника Михаил собирал автомобиль, квартира напоминала ремонтную мастерскую. Юлия Евстафьевна лишь тихо ахала, глядя на приставленные к синим обоям колеса, на паяльную лампу, стоявшую на диване из красного дерева. Но все мирились с этим — ведь благодаря автомобилю появилась возможность ездить.)
Решили сделать привал. Кустодиева вынесли с креслом.
— Я как Карл XII после Полтавской битвы, — шутил он.
— Скорее как Петр I, ты выигрываешь все битвы, — заметил брат.
Михаил Михайлович и Кира поставили кресло под елкой, а сами пошли осмотреть машину. Юлия Евстафьевна присела на пенек. Мельком, но внимательно взглянула на мужа. Устал, захандрил?.. Или просто, прищурив глаза, оглядывается вокруг? Дремлет? Она всякое свое действие ставила в зависимость от мужа. И сиделка, и врач, и поверенная в делах, и «натура», и первый зритель, первый критик. Вся ее жизнь давно уже превратилась в служение. Как-то в Госиздате встретился Маршак и долго рассыпался перед ней в комплиментах: мол, какая самоотверженная женщина, Воинову бы надо о ней тоже написать монографию; чем она хуже жен декабристов?..
Юлия Евстафьевна улыбнулась: шутки шутками, но она постоянно в напряжении, вот и сейчас незаметно поглядывает: не холодно ли ему, под рукой ли все необходимое?
Сквозь смеженные ресницы Кустодиев смотрел на освещенный заходящими лучами лес.
Тяжелые темные ели стояли вперемежку с березками. Крохотные листики запутались в паутине еловых веток. Внизу голые старые ивы — как сказочные персонажи или скульптуры модернистов. А рядом маленькая рябинка, дивное дерево! Сейчас она еще даже не распустилась. Зато какие грозди осенью или зимой! На фоне белого снега они еще ярче. Как одинокая немолодая женщина. Или как художник в конце пути, когда понял наконец кое-что в искусстве, а между тем подкрадывается холодное время жизни…
Что за чудо живопись, и какое это славное занятие — быть живописцем! Три, пять художников возьмут один и тот же кусок жизни и сделают из него совершенно разные картины. Существует для этого всего два инструмента — рука и глаз, но покоятся они на сложнейшей смеси наблюдений ума и сердца, прошлого и будущего, философии и мечты.
Почему-то вспомнилась вдруг дорога в Судиславль. Он шел по ней в свой первый приезд в Кинешму. Был тогда строен и прям, походку имел легкую, быструю, и мороз, чуть ли не сорокаградусный, не пугал его. Солнцем залиты дали, на желтоватом небе фиолетовое, розовое, сиреневое… И березы невыразимо высокие, как застывшие фонтаны из снега…
Кустодиев чуть не застонал.
Он закрыл веки и увидел в воображении белые пушистые снега… Сколько снегу навалило в России! Из-под белых шапок выглядывают голубые купола, красно-кирпичные дома, черные стволы улиц… Снег розовый, голубой, фиолетовый, синий, только не белый. Как он бился над этим снегом в своей «Масленице», в «Шаляпине», в «Балаганах»!..
А голубые тени на снегу — как голубые жилки на теле человека…
Юлия Евстафьевна тихо окликнула:
— Боря!
Он слышал, но не ответил, не в силах согнать с себя задумчивое оцепенение.
— Э, подуло сильно. Торопиться надо, — громко сказал Михаил Михайлович, оторвавшись от машины.
Юлия Евстафьевна подняла мужу воротник, поправила шарф. Он рассеянно взглянул на жену. Михаил донес его до машины…
Дома сразу уложили в постель. Юлия Евстафьевна приготовила чай с малиной. И все же утром поднялась температура.
«Вялая» температура держалась несколько дней. Слабость не проходила. Было подозрение, что это воспаление легких.
