…Цельный и крепкий язык пьесы требовал таких же красок: красный кумач, синий ситец в горошек, платки с алыми цветами — мой фон, на котором движется вереница баб, генералов, мужиков и глупого царя в придачу… От тебя, дорогой зритель, требуется только смотреть на все это и унести с собой веселое светлое настроение празднично проведенного вечера… Мы делали все, чтобы оно у тебя было, не наша вина, если ты возвратишься домой с твоей обычной ленинградской хандрой и недовольством. Угодить тебе ведь так трудно, еще никто не знает, что тебе нужно.
С товарищеским приветом
Эти забавные странички тем более удивительны, что писались они с немалым трудом — буквы получались крупными, поставленными широко и неуклюже. Руки уже не подчинялись, как раньше, а писать он мог только карандашом, он почти не чувствовал локтей.
Борис Михайлович торопился. Энергия его в этот последний год жизни поразительна. Он работает самозабвенно, неустанно. Он не позволяет говорить с ним о здоровье, отшучиваясь: «Работаю — значит живу».
Не может быть остановки в творчестве, постоянный поиск, открытие! Его сковала неподвижность? Но ведь есть память, эта волшебная сила, его фантастическая спасительница, она подскажет ему детали и образы, которые так нужны.
И зрительная память восстанавливала то, что он видел 30–40 лет назад. Воспоминания были теперь сильнее, чем жизнь: «Меня опять потянуло на краски, и опять стали мучить меня ненаписанные картины». Ненаписанные картины!
Его тянет к большим полотнам, а это почти недоступно! Значит, надо заняться чем-то другим. И — овладевает техникой гравюры, целыми вечерами режет по линолеуму или дереву. Болит рука, но зато голова и сердце так четко работают и душа все так ясно видит.
Его спасает память, фантазия уносит в «чудную страну воспоминаний», он грезит с кистью в руках. Он строит свою волшебную страну по имени «Русь»: тут красавица-продавщица, купцы, беседующие возле лавки, разрумянившийся извозчик-лихач, купчихи, торговки, ремесленники и лавка с крупной вывеской — «Путин».
Не оставляет он и тонкий точный рисунок, отдавая дань неоклассицизму.
В тот последний год он действительно жил спеша, словно чувствовал, что осталось немного. Достаточно перечислить работы 1926 года: восемь портретов; несколько пейзажей; плакаты, календари; десятки гравюр на линолеуме; десятки иллюстраций к книгам; декорации к трем спектаклям; и еще эскизы для кукольного театра, и многое, многое другое…
— Ты просто святой, Боря, — сказала как-то Юлия Евстафьевна.
— Мне ничего другого не остается… — улыбнулся он, увидев входящую Ирину. — Знаешь, отчего я больше всего страдаю? Не от болей и неподвижности, а оттого, что я уже десять лет не видел Рембрандта, Тициана… и настоящей природы…
Раз появилась Ирина — его последняя Муза, значит, он может опять вернуться к ее портрету. Но этот раз в модном современном платье: шляпка затеняет лицо, соблазнительное плечо открылось — ворот платья перекошен, короткая юбка…
Ах женщина, русская женщина, кажется, он всю жизнь пел гимн этой красавице, его божеству! Он писал красивую и резкую Комаровскую, мягкую, уютную Гладковскую, милую жену сына Кирилла… и, конечно, Юлию Евстафьевну с ее грустными жертвенными глазами.
Он считал женское тело самым совершенным созданием природы — столько мягкости, изысканности, благородного, неискушающего любования, нежности в каждой его линии, передающей форму женского тела.
Часто обозначал контур обнаженной натуры не карандашом, а ваткой с грифелем (для мягкости и обобщения), потом уточнял карандашом, усиливал тон, касаясь сангидиевской техники. (Кстати, акварельную кисточку для придания ей тонкости он облизывал языком.)
В лицах кустодиевских героинь преобладают покой и женственность. Тела полные, бело-розовые, безмятежные. Они — хранительницы мира. Может быть, чувствовал грозящий дефицит этих качеств, и это подсказывала интуиция исторического оптимиста.
Живопись Кустодиева празднична. Он дарил людям радость! Четыре стены, комната, мастерская. Кресло-коляска, оторванность от внешнего мира, а видит больше, чем другие, ярче, красочнее, дальше, чем другой.
Кустодиев жизнью своей опровергал старую пословицу «В здоровом теле здоровый дух». Он вообще родился для того, чтобы опровергать избитые истины.
В 1923 году, перед третьей операцией, он писал своей дочери: «Милая и дорогая Иринушка!
