Три правды о себе полностью

Я улыбаюсь ему, перебивая без слов. Ему не нужно заканчивать эту фразу. Я уже не ребенок. Я знаю, что его чувства к Рейчел никак не влияют на его отношение ко мне. Или к маме, если на то пошло. Я знаю, что любовь бесконечна.

И еще одна важная вещь: меньше чем через два года я поступлю в колледж и уеду из дома. Мне будет спокойнее, если я буду знать, что папа останется не один.

— Я понимаю.

Папа снова оглядывается по сторонам, вдыхает запах бумаги.

— Маме бы здесь понравилось. И название тоже. Хотя не уверен насчет восклицательного знака в конце.

— Я знаю.

— Я люблю тебя, солнышко.

— Я знаю.

У меня пищит телефон. Сообщение от Скарлетт.

Скарлетт: АААААА!!! Мы это сделали!

Я: Что?!! Прямо вот ЭТО?!!!!

Скарлетт: Ага.

Я: И?

Скарлетт: Я бы поставила нам семь из десяти баллов. Может быть, даже восемь. Что неплохо для первого раза. Немного болит. И с презервативом пришлось повозиться, на банан его надевать легче. Но вообще было круто. Думаю, мы сейчас повторим. Через пару минут.

Я: ГДЕ ТЫ?

Скарлетт: Я в ванной. Хотела сразу тебе сообщить, а заодно и пописать. В общем, делаю сразу несколько дел одновременно. Скарлетт — многозадачная система.

Я: АДАМ СЕЙЧАС У ТЕБЯ?! В ПОСТЕЛИ?!?!

Скарлетт::)

Я: Ты прислала мне смайлик?!

Скарлетт: Ну, что сказать? Я слегка не в себе. Со следующей недели начну принимать таблетки, чтобы не волноваться.

Я: Ты развратная женщина! Я так за тебя рада!

Скарлетт: Люблю тебя.

Я: Я тебя тоже люблю. Передай Адаму мои поздравления.

— Чему улыбаешься? — спрашивает папа, и до меня доходит, что я смотрю в телефон с глупой улыбкой до ушей. Скар рассталась с девственностью! Мне хочется выкрикнуть эти слова, потому что это большое событие, и я жутко за нее рада. Но я, конечно, молчу.

— Да так. Скар прислала кое-что смешное.

— Ее мама сказала, у нее есть парень, — говорит он, и я смеюсь, представляя, как миссис Шварц и мой папа сплетничают о Скар и Адаме.

— Ага.

— Она вправду встречается с Адамом Кравицем? Он всегда был заморышем.

— Он подкачался.

— Хорошо. Рад за них.

— Они счастливы.

— А как у тебя с личной жизнью?

— Папа! — Я чувствую, что краснею. Я понимаю, что, даже если бы я захотела рассказать ему обо всем — о КН, об Итане, — это было бы слишком запутано, слишком сложно.

— Ладно, — говорит он. — Помнишь, когда ты была маленькой, мы тебя спрашивали, почему ты так быстро стала такой большой, и ты отвечала: «Я вырррросла!»? — Папа смотрит на свои руки, в которых нет телефона, как у меня. Ему некуда перенаправить нервную энергию.

Родители часто вспоминали случаи из моего детства — начинали с «Ты помнишь?» и рассказывали мне о том, что я делала, когда была совсем маленькой, — а потом улыбались друг другу, как будто я тут совсем ни при чем, мол, смотрите, какое чудо мы сотворили.

Я качаю головой. Я не помню.

— Так вот, солнышко. Ты действительно вырррросла. Прости, что меня не было рядом. Но я очень тобой горжусь. И мама тоже гордилась бы. Ты сама это знаешь, правда?

Но я не знаю. Я знаю, что ей бы не было за меня стыдно. Но не было стыдно — это не то же самое, что гордиться. Я еще не готова думать о маме в сослагательном наклонении.

— Да, — говорю я. Потому что у него ничего нет в руках. Потому что он забыл снять свой беджик. Потому что я вижу его лицо. Я вдруг понимаю, что ему, может быть, было куда тяжелее, чем мне. — Конечно, я знаю.

КН: что сегодня было на ужин?

Я: Рыба с кускусом. Такой крупный кускус. Не помню, как называется.

КН: птитим.

Я: Ага, точно. Где, интересно, его придумали?

КН: в Израиле.

Я: Ха! Я знаю. Просто хотела, чтобы ты написал что-нибудь с большой буквы. Когда-нибудь я тебе подарю футболку с надписью: «Ни одно имя собственное не останется без прописной буквы».

КН: да, я странный, ты уже говорила.

Я поднимаюсь к себе. У меня в комнате сидит Рейчел. Она сидит за столом и снова рассматривает мамину фотографию.

— Она была очень красивая, — говорит она вместо приветствия.

Сегодня она выглядит грустной, подавленной. Держит в руке большой бокал с красным вином. И говорит тихим голосом.

— Да, — отвечаю я, но я не готова говорить с Рейчел о маме. Вряд ли мне хватит на это сил. Ни сейчас, ни потом. — Ой, вы сняли со стен картины.

Я смотрю по сторонам. Картины с детскими каляками — теперь я понимаю, что, наверное, это были работы какого-нибудь знаменитого художника, которого я должна знать, — составлены в углу. Остались лишь голые белые стены, и только гвозди чернеют, как точки в конце предложений.

— Извини. Я их вообще не замечала. Мой муж… отец Тони… занимался декором дома. Это он их купил. Наверное, не лучший выбор для спальни подростка. — Рэйчел отпивает вино, ставит бокал на стол и обнимает себя за плечи, скрытые под тончайшим кашемировым свитером. — Если хочешь, оформи здесь все сама. Повесь плакаты или что тебе нравится. Это твоя комната. Делай что хочешь.

— Спасибо за билет домой. В смысле, в Чикаго, — говорю я. — Я очень вам благодарна.