— Так вот где ты работаешь, — говорит он, смотрит по сторонам, проводит пальцами по корешкам книг, как часто делаю я сама. Он не так много читает, как читала мама, но тоже подвластен магии книг. Когда я была маленькой, он читал мне вслух каждый день. Именно он познакомил меня с Нарнией. — Отличное место, тебе подходит. Я за тебя очень рад.
— Мне здесь нравится, — говорю я и думаю: «Значит, вот так мы и поступим? Притворимся, что даже не ссорились? Что не разговаривали друг с другом почти две недели?»
— Всяко лучше, чем смешивать смузи, да? — Он пришел прямо с работы. У него на груди висит беджик с именем под строчкой:
— Ага. Хотя в «Смузи-Кинге» была Скарлетт. Я по ней очень скучаю.
Папа кивает. Мы с ним даже не обсудили мою поездку домой. Он ничего не спросил. Хотя нет, вру. Он написал мне сообщение, но я его проигнорировала. И так и не поблагодарила его. Может быть, Тео прав: сама того не замечая, я превращаюсь в засранку из Вуд-Вэлли. Интересно, звонила ли мама Скар моему папе, когда я уехала? Она вряд ли слышала, как меня рвало в ванной. И вряд ли знает, что мы пили пиво в подвале. Я ее почти и не видела, а когда видела, она улыбалась, обнимала меня и говорила: «Я скучала по моей второй дочке», — и мне было очень приятно, хотя я понимала, что это правда только отчасти.
— Я знаю. — Папа быстро оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что мы одни. Кивает, как бы говоря:
«По всему» означает по маме. Странно, что мы никогда не говорим о ней прямо. Как будто нам что-то мешает. Есть вещи, которые трудно произнести вслух. Пусть даже самые правдивые, самые главные вещи.
— С ума сойти: тридцать два градуса в ноябре! Это противоестественно. — Он садится на пол, подтянув колени к груди и прислонившись спиной к стеллажу с табличкой «Разбогатей уже сегодня!». — В жизни не думал, что буду скучать по холоду, и я не скучаю, в самом деле. Но эта погода… она выбивает из колеи. И пицца здесь несъедобная. Пицца не должна быть безглютеновой. Это неправильно.
— Придется ко многому привыкать, — говорю я. Надо ли что-то добавить? Он хотел поговорить, пусть получит по полной программе.
Я молчу. Пусть он сам сделает первый шаг.
— Слушай, я знаю, как тебе было трудно. Я был занят своими делами, пытался устроиться на новом месте, хотел, чтобы у нас все получилось… и совершенно тебя забросил. Я думал, все будет проще. Не знаю. Все как-то… Я был наивным. Или просто отчаялся. Да, наверное. Я просто отчаялся. — Он говорит это книгам на стеллаже перед ним. Детский отдел. Это расположение книг всегда казалось мне странным и в то же время вполне в духе Лос-Анджелеса: деньги прямо напротив детей. Папа смотрит на книжку о забастовке цветных мелков, которых возмутило, что их владелец заставляет их слишком много работать.
Я пожимаю плечами. Лучше бы мы вели разговор на бумаге. Или обменивались сообщениями, как с КН. Так было бы яснее и проще. Я говорила бы именно то, что хотела сказать, и если бы фраза звучала неправильно, ее всегда можно было бы отредактировать перед тем, как отправить.
— Ты хочешь вернуться в Чикаго? Если да, думаю, это можно устроить. Конечно, я не позволю, чтобы ты жила у Скар. Мы снимем квартиру, ты окончишь школу, а потом, когда ты поступишь в колледж, я вернусь сюда. Если ты будешь не против, конечно. Мы с Рейчел что-нибудь придумаем. Ты для меня самый родной человек. Самое важное в жизни. Если ты несчастлива, я тоже несчастлив. Я понимаю, в последнее время могло показаться иначе, но это правда.
Я вспоминаю прошедшие выходные. Скар и Адама, ее новую жизнь без меня. Мы все научились жить дальше — так или иначе мы продвигаемся вперед, — и если сейчас вернуться в Чикаго, это будет уже шаг назад. Мамы там нет, а воспоминания всегда остаются с тобой, где бы ты ни был. Конечно, в Чикаго никто не будет надо мной издеваться, и это большой плюс, и все-таки Джем не настолько меня пугает, чтобы бежать от нее через всю страну.
