Танцы и музыкальная школа отнимали много времени, и на уроки в школе обычной его оставалось катастрофически мало. Впрочем, Синди никогда не отличался особым прилежанием, а науки казались ему занятием бесполезным. Читать он не любил, история казалась мешаниной из давным-давно прошедших, а потому никому не интересных событий, математика — мучением, информатика — темным лесом, биология и химия были абракадаброй, которую можно было только зазубрить, и то, если есть желание, а его обычно не было. Можно было ожидать, что Синди произведет впечатление на уроках пения, но увы: природа, давшая мальчику хороший слух и чувство ритма, забыла одарить его звучным голосом. Впрочем, круглым дураком Синди не был, и ему хватало способностей, чтобы уверенно держаться на "удовлетворительном" уровне.
Но в семье Терренс знания не были в большом почете. Мать считала, что главное в жизни — это талант, а отец — умелые руки и смекалка. Людей, полностью погруженных в науки, они не понимали и больше удивились бы, если бы Синди стал круглым отличником. Мать иногда печалилась о том, что сыном — примерным учеником нет возможности похвастаться перед гостями или соседями, но не более того. "Ах, не приставай ко мне с этими глупостями", — отмахивалась Алисия, когда Синди пытался рассказать ей о своей успеваемости. Слушая рассказы других учеников о том, как родители пилят их за плохие оценки, Синди думал, что ему крупно повезло.
В жизни их семьи иногда наступало хрупкое равновесие. Синди оно напоминало сенсорную панель игрового автомата: такая белая, когда ее не трогают, она, стоило только прикоснуться, вспыхивала красными, как гнев матери, лиловыми, как раздражение отца, и бледно-зелеными, как его собственный страх, огнями. Поэтому в моменты затишья он старался приложить все усилия, чтобы оно хотя бы прекратилось по вине кого-то другого.
Когда бури не бушевали в их доме, Синди был счастлив.
Особенно ему нравились вечера, когда родители принимали гостей. Одним из его воспоминаний того времени была мать в вечернем туалете, очень красивая, с бокалом в руке обходящая гостей. Она привлекала внимание любого мужчины от пятнадцати до девяноста лет и знала об этом, но Боб Терренс смотрел на это сквозь пальцы — быть может, оттого, что к середине вечера уже успевал порядочно выпить. В таком состоянии он делался добродушен и разговорчив и иногда вытаскивал Синди к своим друзьям со словами: "Вот! Вот мой сын и наследник!" Взрослые смеялись и хлопали мальчика по плечу, как большого, Синди сиял и гордился тем, что находится в центре внимания.
Потом непременно были танцы, и Синди, как взрослый, приглашал красивых дам, а иногда и мать, и та не отказывалась. Все было великолепно, если только среди приглашенных не было никого с дочерьми — тогда Алисия чуть заметно мрачнела, и Синди знал, о чем она думала. Она, несмотря ни на что, предпочла бы растить не сына, а дочь, похожую на себя. Синди понимал это и огорчался, но ничего тут поделать не мог.
Хотя нельзя сказать, что он не пытался.
Когда Синди было шесть лет, он наткнулся на туфли матери, которые она скинула в прихожей после возвращения с вечеринки, и домработница еще не успела убрать их на место в шкаф. Они привлекли Синди своим блеском, а кроме того и тем, что принадлежали матери — ему обычно не позволяли трогать вещи Алисии. Мальчик забрался в громадные для него «лодочки» и кое-как пробрался к зеркалу от пола до потолка. Около зеркала была небольшая стеклянная полка с косметикой. Пододвинув один из пуфиков ближе, Синди сумел забраться на него и дотянуться до помады на полке. Он нарисовал себе большие красные губы, подражая матери, а заодно выяснил, что помада на самом деле невкусная. Синди всегда был уверен, что рот нужно мазать чем-нибудь сладким. На той же полке нашлись длинные бусы, мальчик стянул их, чуть не свернув ряд флаконов и тюбиков на пол, и обмотал вокруг шеи, а потом снова залез в туфли. После чего взглянул на свое отражение.
Увиденное ему понравилось. Синди повертелся, чуть не потеряв одну туфлю, и решил, что так он красивее. Правда, на мать он все равно не походил, да и на девчонку — тоже, но яркие красивые вещи давно ассоциировались у него с матерью, а значит, в этих туфлях и бусах он мог хоть немного с ней сравниться. От интереса он раскраснелся и глаза заблестели ярче, бусы сверкали, волосы, немного длиннее обычной мальчишеской стрижки растрепались, и Синди подумал, что так и надо одеваться. Вот только шорты его смущали — девочки такие не носят, поэтому он нашел шарф матери и обвязал его вокруг бедер, чтобы получилась юбка. Синди был в восторге. Он был уверен, что теперь мама перестанет огорчаться из-за того, что у нее нет девочки, а только мальчик, она засмеется и больше не будет его ругать. Он так ярко представил себе восторг матери, что решил немедленно показаться ей на глаза и поковылял, стараясь не потерять туфли, в гостиную, где родители пили вечерний чай.
