Я укладываюсь в кровать, словно я опять стала маленькой девочкой, которая очень устала за день. Тихо входят фрейлины и спрашивают, не заболела ли я. Не желаю ли я отужинать вместе со всеми придворными? Я говорю, что меня одолели женские горести. Они думают, что я имею в виду кровь, но я действительно имею в виду истинно женские горести: когда женщина любит мужчину, который ее предает. Предает полностью и бесповоротно, мыслью, словом и делом. В намерениях и их исполнении, днем и ночью, и, что хуже всего, публично. Перед всем миром.
Мне приносят темный сладкий эль и горячий мед. Я не говорю, что мне это было нужно, что женские горести заставляют болеть сердце от ревности, обиды, зависти и злости. Я пью эль и запиваю его медом. Я велю им не пускать Арчибальда, мне нужно побыть одной. Я лежу на постели и позволяю себе плакать. Затем засыпаю.
Ночью просыпаюсь от мысли, что я – величайшая дура из ныне живущих и за свою глупость я повержена на самую землю. Я думаю о том, что Екатерина вышла замуж за короля Англии и встала рядом с ним, ни разу не задумавшись о собственных чувствах, всегда отказывая себе в своих желаниях и сохраняя ему непрестанную, стоическую верность, по той лишь причине, что она дала ему в том свое слово. У нее была цель, и после того, как она ее перед собой поставила, ее ничто не могло остановить. Вот как она стала великой женщиной.
А потом я думаю о себе, о том, как я вышла замуж за короля, как дала ему слово стать хорошим регентом, но влюбилась в первое хорошенькое личико, юношу, который, как я сама знала, был обещан другой. Я вспоминаю о своей уверенности в том, что он выберет меня, которой не мешало знание о том, что он был обручен. О своей радости, с которой я отобрала его у другой. На самом деле мне даже нравилось, что он был не свободен, что позволило мне одержать верх над другой, совершенно незнакомой мне девушкой. Я украла у нее ее возлюбленного, ее жениха, и теперь, впервые за все это время, мне становится за это стыдно. Мне так стыдно, что я даже думаю, что моя недалекая младшая сестра, Мария, и та разумнее распорядилась своей жизнью, чем я. Я назвала ее дурой. Она вышла замуж за простого мужчину по любви, но сделала это так, что теперь она его жена. Она живет с ним, и я знаю, что он ни разу не посмотрел на другую женщину и они никогда не разлучаются. А я… Я прижимаюсь лицом к подушке и давлю свой стон отчаяния, боли, которую я причинила себе собственной глупостью.
Проснувшись утром, я узнаю, что Арчибальд уехал на охоту, но оставил мне дюжину любовных посланий и обещание привезти упитанного оленя на ужин. Полагаю, он услышал о том, что сказали мне лорды: этот город полнится шпионами и сплетниками. И, скорее всего, он уже придумал, как все исправить, или, что проще всего, обвить меня руками и снова соблазнить в блаженную глупость.
Из тихого и внимательного ухода, которым меня окружают мои фрейлины, я понимаю, что и они уже обо всем знают. Наверное, уже весь Эдинбург знает, что муж королевы воровал ее состояние и все это время был женат на другой женщине, жене по его собственному выбору. Половина из них будет смеяться над унижением, которое пришлось вытерпеть английской принцессе, а вторая просто недоумевать от глупости, свойственной всему женскому роду, независимо от страны рождения. Они будут говорить, что женщины неспособны править. Они будут говорить, что я сама только что это доказала.
В часовне я не слышу слов молитвы. За завтраком не могу есть. Ко мне прибывает делегация лордов, и я принимаю их в парадном приемном зале. Я тщательно одеваюсь, успокаиваю рисовой пудрой вспухшие и покрасневшие веки, подрумяниваю щеки и губы. Я выбираю белое платье с зелеными рукавами – цвета Тюдоров. Я обуваю серебристые туфли с золотыми каблуками. Их приглашают, когда я уже сижу на троне в окружении фрейлин и с выстроенными вдоль стен слугами. Мы устраиваем хорошее представление, но все знают, что это представление лишено смысла. У меня нет власти, и они об этом знают. У меня нет денег, и они об этом знают. У меня нет мужа вот уже несколько месяцев, и это знают все, кроме меня. Они кланяются, сохраняя видимость уважения, и я обращаю внимание на то, что Джеймс Гамильтон, граф Арран, который вел переговоры о заключении брака между мной и королем Яковом и получил за это титул, стоит в самых дальних рядах и как-то непривычно скромен. А лорд, стоящий впереди, держит в руках свиток, снабженный печатями. Они явно пришли к какому-то соглашению и явились сегодня ко мне, чтобы объявить это. И, судя по всему, Джеймс Гамильтон не станет говорить первым.
– Милорды, благодарю вас за внимание. – Я не должна говорить обиженно, хотя, Господь мне свидетель, мне очень сложно подавить это чувство.
Они кланяются. Им явно неловко быть свидетелями моего позора.
