Мы должны пожениться, немедленно. Разумеется, мы должны это сделать. Мы должны пожениться, потому что мною впервые в жизни овладела всепоглощающая страсть, и она придает мне столько сил, что я могу петь, танцевать и летать. Это мое лето. У меня никогда еще не было таких сезонов, чтобы я так полно ощущала себя женщиной, когда наслаждалась в себе всем, от тока крови в моих жилах до тепла собственной кожи. Я влюблена в себя, в свои полные груди, гладкое молодое тело, тепло и влагу, которую источают самые сокровенные его части. Это мое время, никогда еще я не была любима мужчиной сама по себе, а не в качестве залога соглашения между двумя королевствами. Я сама выбрала этого мужчину, этого поразительного, привлекательного, очаровательного, восхитительного мужчину, который дарит мне такое удовольствие, что я просто не могу расстаться с ним ни днем, ни ночью.
Как только я просыпаюсь утром, ощущая томление страсти, я желаю видеть его немедля. Двор уже привык к новому распорядку дня: теперь мы отправляемся на заутреннюю службу очень рано, и он должен непременно стоять возле моего кресла, чтобы я могла видеть его даже тогда, когда мы не можем разговаривать. Пока священник служит мессу, я закрываю глаза, словно в молитве, на самом деле мечтаю о том, как он меня поцелует и как прикоснется ко мне, когда мы останемся наедине. Мне кажется, что у меня жар, так я горю от страсти. Во время завтрака он должен стоять возле меня и нарезать ветчину и холодную говядину, и сейчас я съедаю кусок за куском просто ради того, чтобы он снова склонился надо мной, чтобы подложить мне еще. Иногда его рука касается моего плеча, и когда я поднимаю на него глаза, то замечаю, что он смотрит на мои губы, жаждет поцелуя. Когда мы куда-то выезжаем верхом, его конь обязательно должен идти рядом с моим, и он – единственный человек, с которым я желаю разговаривать. Любого, кто в этот момент ко мне обращается, я воспринимаю как нежелательную помеху, и я с трудом дожидаюсь, пока этот человек не уходит. Мы едем плечо к плечу, так близко, что наши колени соприкасаются и он может протянуть руку и коснуться моей, затянутой в перчатку. Я танцую только с ним и не выношу, когда он приглашает кого-то другого. Когда танец вынуждает нас сменить партнеров и я вижу, как он касается чьей-то руки, я немедленно ощущаю волну неприязни к этой женщине и возмущения от мысли, что она смеет являться к моему двору и привлекать к себе внимание.
Меня больше не интересуют государственные дела, и я даже не читаю письма от лорда Дакра, смеющего читать мне нотации о том, что составляет интересы Англии. Мне нет никакого дела до Екатерины и того, как протекает ее беременность, до Марии и ее помолвки. Скорее о ней и о том, как она опозорила данное ею слово, я вообще слышать не хочу. Они далеко, и им нет никакого дела до меня, так зачем же мне беспокоить себя их заботами? Я забываю о совете лордов, о своем королевстве, даже о моих мальчиках, подчиняя все одному сжигающему меня желанию: быть с ним.
Это любовь, и я поглощена ею. Я и представить себе не могла, что так бывает, не ожидала познать ее. Перечитываю баллады, чтобы сравнить мои чувства с тем, о чем пели трубадуры, и велю своим музыкантам петь о любви и страстном томлении.
Интересно, Генрих чувствовал то же самое к Екатерине? Он вообще мог чувствовать что-либо подобное? Может, именно это всепоглощающее желание заставило его не обращать внимания на те ее черты, которые так неприятны мне? И могла ли моя глупенькая сестра Мария испытывать то же непреодолимое влечение к Чарльзу Брэндону? Могла ли Мария, при всей ее молодости и глупости, ощущать то же, что я чувствую к Арду? Если могла, то мне искренне жаль ее. И уже не потому, что мне достался мужчина лучше, чем ей, что действительно так, а потому, что она вынуждена выбирать самоотречение и одиночество, в то время как я, обладая благословенной свободой, могу выйти замуж за того, кого люблю. Я никогда бы не смогла отказаться от него. И если она чувствует то же, что и я, то и она не сможет отказаться от Чарльза Брэндона, чтобы выйти замуж за короля Франции. Это просто разобьет ей сердце. Хвала небесам, что мне не пришлось идти по этому ужасному пути!
Вместо этого на рассвете нас встречает кузен Арчибальда, настоятель Данблейна, и открывает дверь в свою часовню. Я иду к алтарю в зеленом платье с распущенными волосами, словно я все еще невеста-девственница. А почему бы нет? Ведь так поступила Екатерина во время своего второго венчания. От голоса певчего, поющего псалмы, сладостно сжимается сердце, а первые солнечные лучи, падающие на пол сквозь высокие арочные окна, словно символизируют лежащий перед нами путь, осыпанный золотом и напитанный теплом.
