Я мечусь по своей приемной в Метвене, проходя мимо окон, открывавших вид на бушующую весну. Юбки колышутся вокруг моих ног и хлещут, как хвост разъяренного кота. Кто-то из фрейлин бросается ко мне, но я отметаю ее в сторону. Никто не должен знать о распирающей меня ярости и о разрывающем меня на части уязвленном самолюбии. Как же мне быть спокойной и не показывать ничего из того, что творится на сердце!
Это просто невыносимо. Только подумать, я же дала свое согласие стать женой Людовика, была готова принести себя в жертву, чтобы стать королевой Франции, а теперь мое место займет Мария! И тут меня настигает еще одна ужасная мысль, от которой я замираю на месте: какое бы мне пришлось пережить унижение, если бы я поставила совет лордов в известность о том, что приняла предложение Людовика! А если бы мир узнал о том, что я согласилась на брак с Людовиком, а потом бы все увидели, что он предпочел мне Марию! Я не переживу, если кто-то узнает об этом. Я должна немедленно выйти хоть за коновала, чтобы никому и в голову не пришло, что я думала о Людовике. Я должна выйти замуж за императора. Я должна позаботиться о том, чтобы никто никогда не мог сказать, что отвратительный, опасный король Франции мог на мне жениться, но потом передумал. Нет, вы только подумайте, этот страшный старик сделал мне предложение, затем моей сестре, а потом предпочел ее! Марию, мою младшую сестру! Глупое дитя, у которого нет ничего, кроме ее хорошенького личика! Это она-то стоит десятка таких, как я, по оценке моего родного брата?
В приемной без объявления появляется Джон Драммонд в сопровождении своего внука, моего резчика Арчибальда. Я продолжаю метаться по комнате, а мои фрейлины – пугливо стоять вдоль стен, стараясь не попадаться мне на пути. Судя по всему, одна из них, испугавшись моей вспышки ярости, выскользнула из комнаты, чтобы позвать Драммонда. Он бросает на меня один-единственный взгляд и кивком отправляет моих фрейлин вон. Они слушаются его и с явным облегчением покидают мое присутствие, понимают, что только эти двое крепких мужчин способны выдержать мои проклятья.
– Что случилось, ваше величество? – мягко спрашивает Джон Драммонд. – Как я понимаю, из Англии пришли дурные вести?
– Они смеют… Они позорят себя!.. А я… – У меня срывается голос. Я резко разворачиваюсь и успеваю заметить едва заметное движение руки, словно пастух отдает команду хорошо выдрессированной овчарке, чтобы ты обогнула стадо и начала собирать его в загон. Ард делает шаг вперед, и я перевожу взгляд на его исполненное сочувствия лицо.
– Что они сделали с вами? – страстно спрашивает он. – Кто мог вас так расстроить?
– Мой брат! – В это мгновение гнев превратился в жалость к себе, я бросаюсь к нему и внезапно оказываюсь в его объятьях. Его сильные руки обвиваются вокруг меня, а я рыдаю на его груди, обтянутой нарядным камзолом. Он покачивает меня, словно я – обиженный ребенок, гладит мои волосы и шепчет что-то успокаивающее.
– Ард, Ард, они посрамили меня, они всегда, всегда так делают. Они сделали из меня дурочку, они поставили себя выше меня, как всегда! Как всегда! А я надеялась, что теперь буду в безопасности, что я буду хорошей королевой для Шотландии и что помогу…
– Моя дорогая, любовь моя, моя королева, – говорит он, и его слова звучат, как волшебная песня. Он укачивает меня в своих руках, качаясь вместе со мной. – Любимая моя, милая моя, моя драгоценная.
– Правда? – спрашиваю я, потом срываюсь снова: – Как они посмели так поступить со мной! Вместе, сговорившись!
Я слышу, как из-за моей спины доносится звук закрывшейся за Джоном Драммондом двери. Скрежет ключа, поворачивающегося в замке, чтобы оградить нас от чужого вмешательства, я уже почти не замечаю. Ард укачивает меня в своих объятиях, целует мои мокрые от слез веки, дрожащие губы, шею, грудь. Потом он усаживает меня на сиденье на подоконнике, накрывая мои губы своими. Я ощущаю сладость поцелуя, вздрагиваю от его прикосновений, а затем, почти изумляясь себе самой, чувствую, как откидываюсь на сиденье, поднимаю юбки и выгибаюсь навстречу ему. «Арчибальд», – шепчу я, и он овладевает мной и никуда не отпускает. Я слышу собственные всхлипывания, которые постепенно переходят в стоны, а потом в радостный крик. И тогда я вдруг осознаю, что мне нет никакого дела до моего самовлюбленного брата и до тщеславной сестры, Людовика Французского или кого бы то ни было.
