Художественное произведение, в котором можно отдать должное Холокосту, первым своим принципом должно избрать разбиенье хронологии.
Гуманисты могут по-прежнему считать близнецов вульгарными и тривиальными, но они научатся. Брызгать дезинфекцией в мусорный бак жизни после того, как болезнь из него вырвалась, быстро становится любимым развлеченьем человечества.
И первостатейной тратой времени, блядь.
Если – и когда – история повторится, моралисты окажутся столь же бесполезными банкротами, что и нынешняя английская система правосудия, и на мир накинет свою сеть еще один красный эфир.
Привольно кровь течет у тех / Кто читает мораль.
На фотокарточке, выцветшей от времени, в аметистово-сером сумраке лорд Хоррор, строгий и белый, как надгробье, на руках сложилась мартышка с бледными глазками-драгоценностями, стоял в обществе Пьеро, Бергамского Клоуна. Вокруг них аркою выстроились барабанчики из шкурок стервятников. Над головами луна следовала по фризу трагичных беженцев, королей и прелатов, бесплодных, утомительных и эгоистичных.
Под снимком каракулями легко узнаваемого почерка Т. С. Элиота значилось: «Люди подозрительные не отличают фей от мертвых».
Если верить сестрам Митфорд, Хоуп Мёррлиз, авторесса сказочного романа «Луд-в-Тумане», крутила шашни одновременно и с Элиотом, и с Хорэсом Джойсом. Письмо к ней Элиота подтверждает, что банковский служащий потырил у Хоррора строки: «Не дай быть мне ближе / В царстве смерти, что грезится», – и включил их в свою публикацию «Полых людей» в 1925 году.
А Джессика Митфорд Мёррлиз по секрету признавалась: «Хоррор был в спальне “чужак”, а Элиот часто “не мог себе поднять даже талями с лебедкой”».
Экер обнаружил следующую цитату – красными чернилами, отчетливой рукою Хоррора:
Трижды благословенная травка! Травка смазки, с восковитым твоим стебельком и цветком огня! Против чар и ужасов, против незримой угрозы ты мощней, нежели сладкий укроп, белый ясенец или же душистая рута. Исполать тебе! Противоядье от смертельной сонной одури! Цветешь во тьме, достоинства твои – анютины глазки и тихий сон. Больные тебя благословляют, и женщины на сносях, и люди с затравленными рассудками, а также все дети.
Тот же пассаж вновь появлялся на странице шестьдесят пять «Луда-в-Тумане». Роман Мёррлиз вышел в свет в 1926-м – в тот же год, что и шестой роман лорда Хоррора «Фатум Джека-Попрыгунчика», пиратская байка о семифутовом вампире, грабившем Испанское Побережье между Панамским перешейком и устьем Ориноко в начале Девятнадцатого Столетья.
Романы Хоррора всегда продавались по цене на три пенса не дотягивавшей до шестипенсовика.
Он отыскал экземпляр «Вестей Рейнолда» за 10 марта 1949 года, где напечатали рецензию на редчайшую книгу Хоррора «Курьез кайзеровой карциномы». Как отмечал обозреватель Сирил Коннолли, это произведенье едва ли по объему своему превышает повесть, проложенную пустыми страницами. Очевидно, книжка стала первой в предполагавшейся серии «современной литературы», публикуемой специально для библиотечного абонемента «Бутс». Продавалась книжка отвратительно (оказавшись слишком уж высоколобой для широкого читателя и слишком низколобой для грамотной интеллигенции), и от замысла серии тут же отказались. Экер никогда не видел эту книжку, но слышал, что экземпляр продали на аукционе «Кристи», и он принес семьдесят пять тысяч фунтов.
Хоррора в переписке предупреждал Констант Лэмберт. Он дескать должен «на пушечный выстрел не подходить» к его русской жене Фло, даме вполне ошеломительно эльфийской красы, которая, судя по всему, на несколько месяцев прониклась к Хорэсу амурными чувствами.
От Планкета Грина – лондонского повесы и друга Ивлина Уо, который, как считалось, послужил прототипом для романа X. Уорнера Маннза «Планкетский оборотень», – остался том беллетристики, посвященный Хорэсу и Джесси.
Марлен Дитрих помадой написала на кружевном платочке кодированное сообщение Союзникам относительно радиопередач X. Как и следовало ожидать, немецкая перебежчица совершенно не поняла намерений Хоррора.
Ники Хуки в Сбрендоленде.
Естественной областью Хоррора был Эфир. Случился период, когда весь мир вслушивался в каждый его чрезмерно произносимый слог. Не только правительства, но и народы земли принимали слова его близко к сердцу и впитывали их всею душой. В текущем глобальном технолепете такое внимание к человеческому голосу потерялось уже навсегда.
