Менг похлопывал себя по еще вздернутому пенису. В его организме воевали стероиды. Весь апрель доктор Менгеле накачивал его головокружительным количеством анаболиков. «Нандролон», «Станозол», «Болденон» и пара дюжин других с названьями вроде «Немезиды», «Озона», «Индивидуалиста» или «
– После парочки таких… – шептал он Менгу на ухо сквозь сияющие белые зубы, – …тебе захочется насиловать собак.
– И еть меня… – фыркнул Менг, снова выдыхая дым, – … так и есть!
Без единого звука получеловек развернулся и вцепился волосатым кулачищем, как стальными тисками, в закрученный язык пацапса.
– Итак, пиздоцап, чей подбородочек мне враки рассказывал? – Менг сжал пальцы, и из глаз пацапса хлынула кровь. – А я тут верю каждому твоему, блядь, слову.
Менг дернул, и вместе с языком наружу извлекся пищевод, а с дыхательными путями – оба легких. Он украсил себя, декоративно накинув их на плечи. Несколько мгновений рылся в разверстых внутренностях пацапса, затем поднялся, держа две горсти кишечных тканей, и обмазал ими себе голый торс.
– Ну и как? – просиял он довольной улыбкой. – Уж столько лет прошло, порода наконец-то удалась. – Подошедши к окну, он открыл рот и заглотил влажные яички пацапса.
Моторы крупных вентиляторов заворчали и ожили, вновь пробудив пламя в печах. Снаружи по конькам крыш стонал тяжкий ветер и протискивался в переулки, грозя летним снегом.
Менг выгнул шею. С тела его свисали гармоничные вещества.
В дневном небе над цыганским лагерем жужжали фейерверки. Уже несколько недель доктор Шуман надзирал за крупным строительством на окраине лагеря. По ночам небеса освещались таинственным красным сияньем. Менг злился по праву. Он полагал, что цыган переселяют в шикарные мобильные дома и первоклассные отпускные шале.
– Вот тебе цыганское счастье. Один свалится в сральник – так вылезет и
Где-то еще в лагере через двор ползли бледные тени, пальцы больного солнечного света вили узоры по скорлупе газовой камеры. Экер сидел в тенечке от камеры, зеленый монашеский капюшон вольно спадал ему на голубиную грудь. Пряди светлых волос без преград лились на его мелово-бледное лицо. Его крепкая челюсть жевала ком фруктовой жвачки. Задумчиво наблюдал он за тем, как свет солнца касается ржавого ручья кровавой воды, текущего к кромке пампасной травы. Чтобы впитать жидкость, у основанья камеры людскими руками разбили небольшой садик. В изобилье штырей желтых и алых шток-роз резвились поросята. Экера обволакивала среда, вся голубая от намеков на Страну Чудес.
Уж много часов он листал Раблэ, надеясь отыскать там средневековый рецепт супа из крапивы.
На колене у него тихонько примостились близняшки Хедва и Лея Штерн, ручки и ножки их усеяны синяками от игл Менгеле. Они попали в фокус текущих экспериментов доктора. Много дней вкалывал он им краситель, от которого оба их левых глаза позеленели. Кроме того, близняшки голодали. Вопреки рассудительному своему инстинкту, Экер скормил им колбасу.
Он жаждал себе дверей, в которые можно зайти и тем покинуть это проклятущее место. Аушвиц пробуждал в нем тягу к какому-то более милому переживанью, нежели жизнь ему подбрасывала доселе.
– Надо его убить.
Экер рассмеялся. Мысль убить Менгеле никогда не приходила ему в голову. Погасить ту звезду, вокруг которой все мы вращаемся? Это вряд ли.
– Добрая Фея приходит каждый день.
– Давай с этим покончим.
Экер коснулся чела дитя. У нее была температура. Ему никогда не нравилось слишком уж приближаться к мертвым.
Может перескочить и на него.
Мягкий ветерок подсказал, что приближается большой открытый грузовик, наполненный голыми женщинами, предназначенными для крематория. Проехал мимо. Экер даже не стал поднимать голову. С одной стороны двора друг на друга навалили сотни тел. Зондеркомманды деловито развозили их маленькими тачками.
– Доктора трудновато будет завалить. – Лея Штерн сидела теперь на кирпичной дорожке, и левый глаз ее посверкивал, как опал.
С самого рожденья Экер привык к жестокости. Тут уж постарался Менг. За последние годы он видел достаточно зверского поведенья, призванного перекроить карту Европы. Не то чтоб можно было сказать, что он отстал на шаг вперед.
В чем бы ни было добро, человек не от учителя своего должен открепиться, а от собственных своих трудов.
Он переместил Хедву наземь, рядом с сестрою.
– Поживем – увидим, – сказал он. И пошел прочь со двора.
Мимо медленно прошаркала компания истощенных детишек. Облаченные в тряпье, они страдали от холода и постоянного голода. В бараках у них шел дождь, одежда никогда не успевала высыхать. На их лицах выгравировался страх.
Вот как оно.
Подкрадывался вечер. Над легионами живых человечьих скелетов изрыгались тучи нуарного дыма. Экер прогулочно шагал к цыганскому лагерю – в миле за Биркенау.
