– Ишь чего захотел. – Интуиция Экера – не самое надежное из всех его чувств – теперь подсказывала ему, что на них надвигается некая тварь. Она по-прежнему была еще в некотором отдаленье, может, за милю от них, но шаг ее убыстрялся – она из почти-мертвой просыпалась к активной жизни.
– Думаешь, это негритосы! – В голос Менга вкралась нотка оптимизма. – У них в этой черноте блядское преимущество. Но я все равно белизны-то в них пооткрываю. – Язык его прищелкнул.
В голове Экера взорвались осколки белого света. На какой-то миг он смог ясно увидеть, что́ им угрожало.
Под решетчатым небом Аушвица вдруг вспыхнули тлевшие угли неисполненной жизни. Из творильной известковой ямы выродилась в одного колоссального зверя громадная белая масса живых мертвецов и теперь шагала к ним. Тысяча лишенных пенициллина голов смотрела как одна, торча отовсюду в этом море плоти. Кожа твари невозможно туго обтягивала дефектные кости.
Экеру стало тошно, как на О-Уош-Та-Нонге.
Сквозь тьму к ним приближалась величайшая правда и надега, какую только мог породить Аушвиц. Алмазный цокот музыкальных нот исторгался ее мириадами танцующих ног, кости ее лязгали оземь, ее точно-хлопающие ладони подгоняли эту тварь вперед.
Земля затряслась под ногами у Менга и Экера.
– Давай же, требухогон. Положись на меня. Если сейчас не сбежишь… – нога Экера пнула братнину ляжку, – …через пару минут станешь гондоном сатаны.
Может, и примстилось, подумалось ему, но крупный лоскут темноты всего в нескольких ярдах от него выглядел скорей пурпурным, нежели черным. Его вечно-перекошенное восприятие подсказало, что там, где тысячи других могут ничего значимого в перемене цвета и не заметить, были, вероятно, знаки бежать. Сомневаться он не стал. Таща за собою тяжеловесную тушу Менга, а его длинные ноги богомола меж тем чиркнули тьму насквозь, он совершил один могучий прыжок и головою вперед нырнул во всепоглощающий мрак.
Он почувствовал, как его чуть ли не вытягивает на свет, – и тут он кувырнулся вниз и с треском грохнулся на зеленый плитчатый пол.
Брат его ввалился буквально по пятам. Даже не задумавшись, Менг тут же врезался головою в каменный бюст Тигра Тима и чуть не вырубился. Так и лежал неопрятной горкою собачь его говна, на лице – широченная улыбка Радуги, – пыхтел, и жирный язык его эротично перекатывался по щетинистому подбородку.
По-прежнему быстрой змеею скользя по полу, Экер резко замер, когда спиною наткнулся на двойную дверцу шкафа.
В воздухе вокруг них густо висел аромат семени и «Вязких Сачков». Окружающее было смутно знакомым. На поверхности комплекта кремового стола и стульев «Хабитат», занимавших всю середину комнаты, сияло яркое солнце. ИКЕЙский кухонный уголок из поддельного тика у дальней стены тоже посверкивал на свету. На окнах висели шторки Лоры Эшли. В носик латунного чайника был воткнут один из дилдо-джаггернаутов Менга – тех, что напевают «Веселые мелодии».
– Ну ебать же! – с чувством воскликнул Экер. И вновь, невзирая на все свои старанья, они вернулись с пустыми руками домой на Порчфилд-сквер.
В Дахау то был день как день, ничем не отличался от прочих, когда из-за холма вырулил маленький красный «фольксваген».
Красная машинка со скрежетом остановилась. Шины ее поскрипывали, и она возбужденно взревывала двигателем.
–
Голос, выкатившийся из серебряного крыла, удивил автомобильчик. Он никогда прежде не слышал собственного голоса. Пока не переехал через пограничье в Дахау, он не произнес в жизни ни единого слова.
– Я Херби Шопенхауэр! – возбужденно провозгласил «фольксваген». И с гордостью погремел фарами. – Я возил Бенито Муссолини, фрау Гёринг, Марлен Дитрих, Великого де Голля, Еву, Адольфа Хитлера, Блондинку и еще Бена Тёрпина. Мое имя – синоним рыцарства, ибо я обожаю дам,
Зажужжали его дворники на ветровом стекле.
– Я б отдал жизнь свою за их честь.
Весь пылая в ярком солнечном свете, Дахау выглядел милее некуда. Трубы его пыхали изящными мазками дыма и копоти на деревушку и прилежащий лагерь.
– Тюк-тяк, трепки-тряк… – пел счастливый Херби, – …эта машинка катит домой!
Он поглядел на деревянный столб – нет ли там знака, куда ехать. Был. «Путешествующим в сердце Дахау, – гласил он. – Езжайте влево с авеню Ницше, мимо Желтой Заколдованной Церкви к Эмпорию Уменьшенья, далее проезжайте по бульвару Хегеля к Часовне Рассеянья, после чего по площади Расселла к Хоббзову Дворцу Бестелесности. Там и найдете то, чего сердце ваше желает».
– Так, я, кажется, все запомнил. – Херби привел свои передачи в движенье и покатил вниз по склону – и вскоре проехал великолепнейшую усыпальницу на всем белом свете.
Рощица лип вывела его на бульвар Хегеля, где ему навстречу побежал горящий человек и стек ему по капоту.
–
Это и впрямь было благородное приветствие.
