Шопенхауэр писал: «Способность чувствовать боль возрастает вместе со знаньем, а следовательно в Человеке достигает высочайшей своей степени».
В романе «Симплициус Симплициссимус» X. Я. К. фон Гриммельсхойзена появлялась загадочная фраза: «Такие дела». Как уместна она в его нынешнем положеньи!
Полумильное путешествие ко Дворцу заняло у него два часа. Когда же приблизился он ко гнезду Ифрита, вся ходовая часть его болела, а выхлоп выдохся.
Он с трудом протащился мимо последнего кирпичного крематория, топившегося коксом, где «нечестивое пламя Дахау» подскакивало на дюжину ярдов над дымовою трубой мертвецов. Группа заключенных выводила заключения из очертаний вырывавшихся клубов дыма: что за пленника сейчас кремируют.
– Этот, должно быть, Свидетель Иеговы, смотрите, как змеится.
– Ерунда, вы разве не заметили сторожкую сущность, на миг зависшую в воздухе? Явно еврей, причем с полным комплектом золотых зубов.
Херби впервые заметил, что поверхность дороги под его сдутыми шинами превратилась в крематорский пепел.
Попасть во владенья Ифрита можно было сквозь ажурные железные врата, украшенные рядом нотных знаков. Херби подъехал, и створки распахнулись; он прополз в землю за ними.
С окончательным содроганьем и взглядом в широкое синее небо выехал он на дорожку поперек раскидистых зеленых лужаек. Стриженную траву нарушали только огненные ямы там и сям, верхушки вкопанных печей, да несколько детей, сжигаемых на пне сассафраса. Два маленьких мальчика были распяты на его тонких корнях. Еще двое жарились до смерти. От них было всего несколько ярдов до ручья с резко пахшей родниковою водой, лопотавшей в каменную колоду под строгим бронзовым изображением Элис Лидделл, которая, ввиду выпадения чрезвычайно женолюбивого пепла жутко походила на Карла Маркса.
Под колеса Херби бросилась группа «муссульман» – людей сломленных, позволявших делать с собою все, что угодно. Проезжая по ним, он слышал, как трещат под ярким солнцем их ссохшиеся кости. Чтобы ехать дальше, требовалась вся его решимость – после того, как он пригасил все свои лампы. Затем его обуяла тишь – и он понял, что наконец-то добрался до жилья Ифрита. Окажется ль Ифрит Томасом Хоббзом – иль, быть может, изувеченным потомством самого Старого Хоба?
Инстинктивно поднял он взор, рассчитывая узреть достославный оплот с башнями из обсидиана и рубиновыми и изумрудными бастионами, возносящимися к неустанным небесам. Обиталище, достойное Оракула Дахау.
А вместо этого Херби оказался перед крохотной деревянной лачугой, выстроенной абы как. Ее переднее крыльцо выходило на плац из утрамбованной грязи, заваленный мусором и заросший бурой ниссой. Ее каркас прогнил, а вокруг ощущалось опустошенье. На деревянных качелях валялась дохлая мартышка. По Олд-Солтильо-роуд бродили коровы. В густой земле рылись куры. Херби показалось, что он слышит, как перекликаются козодои.
Собрав в кулак все свои шаткие нервы, он взвыл мотором и заехал на хлипкий пандус. На его ветровое стекло налипли эвкалиптовые веточки. С трудом протиснулся он в ветхую дверь лачуги – и тут же ощутил присутствие существа, замкнутого в темном одиночестве и смертельных своих привычках.
– Сатнин, это ты? – спросил из мрака Ифрит.
– Это я, Херби Шопенхауэр… – Глаза у Херби слезились, а зрение вдруг поплыло от мигрени. На него обрушилась смертельная смесь хлора, акрилнитрата и сероводорода. – … явился с визитом в этот яркий солнечный денек, – чуть не поперхнулся он.
– То же солнце, что притягивает лилии, притягивает и змей, – вздохнул голос.
Даже не видя Ифрита, Херби узнал в голосе густую южную растяжечку. (По-французски:)
– Ваша мать лежит в мемфисской земле, – приглушенно промолвил он Элвису.
Как-то уместно было отыскать Его в Дахау.
Коктейль из токсинов истаял, и Ифрит явился пред очи его. Херби с облегченьем узрел молодого человека, растянувшегося на диване: розовая рубашка расстегнута до пупа, узкие черные брюки со штрипками и кошачьи сапоги, надетые на розовые с черным носки. В руке его праздно болтался стакан лансера.
– Что вы здесь делаете? – не устоял от очевидного вопроса Херби.
– А где же мне еще оказаться? – Ифрит вроде бы даже вспылил. Кожа на лице у него выглядела такой мягкою, что, казалось, коснись ее пальцем – и лопнет. – Я сам в этом виноват. Вся эта херня про доктора Ника, доктора Смерть. Он был мне добрым другом. Нахуй, я сам себя убил, непреднамеренно. Но, с другой стороны, не все ли мы так же поступаем рано или поздно?
– Работа врача – спасать жизни, – с негодованьем ответил Херби. – Он дает клятву Гиппократа.
– ДВЕНАДЦАТЫЙ ЗАКОН ФЕЙ, – хмыкнул Элвис. Глянцевый локон черных волос скатился ему на лоб. – В каждом лагере свой доктор Менгеле.
– Ха, вездесущий доктор Кайф, – в отвращеньи произнес Херби, – с его улетными иголками.
