Менгеле дернул выключатель. Мертвые Часы ебнулись ярким неоновым светом, ставя мир в известность, что до сей минуты в Аушвице умер один миллион пятьсот тридцать две тысячи двести двенадцать с половиной смеющихся евреев.
Электронное табло на краю Миддлмарча (как его назвала бы Джордж Элиот – это нежданное место встречи далеких реальностей, где заклятья имен могут меняться, однакоже суть их остается та же) огласило итоги других лагерей. То был дополнительный бонус, привнесенный в жидовственную программу Райха установкой ВЖИК-ЧАВКА. Насколько ж больше обнадеживает, подумал Менгеле, на самом деле слышать успешную истребительную программу фюрера.
– Давай живей, мальчики. Политике Желтой Звезды нужна вся ваша воля, – прозвенел ошеломительный голос Отечества, сладкий, как летний паслен, густой, как «Тоблероне». – Мы работаем на Нашу Кровь.
– «Мятные Шарики Дяди Джо», – перебил его громовой голос ВЖИК-ЧАВКА. – Это от них все вы светитесь.
– Такое можно и дозой опрыскать, – рассмеялся без смущенья Хитлер. – Умный поймет с полуслова нашего спонсора.
– Умирая от голода, – тон ВЖИК-ЧАВКА был ровен, уравновешен, – они прорвались в вечность.
– Поддайте пару, мальчики! – Хитлер похрустел костяшками.
На фоне крякали дикие утки.
– Я обметаю мои прекрасные руки? – спросил фюрер. По небесам проскакало что-то черное.
Небо взяло на себя те сердцедерные излиянья цвета, кото рые Экер обычно связывал со злокачественною неоплаз мою.
– Сегодня вечером. – По всему скрипучему голосу Хитлера потрескивала «Хатиква», сионистский гимн. –
– Мы не можем тут стоять весь день и праздно трепаться. Люди ожидают фактов. – Барабаны Эрла Палмера, Джона «Бара бандо» Френча и Ника Нокса синкопировали в далекой Долине Хмурого Синяка. ВЖИК-ЧАВК умолк, дабы слушатели ощутили отзвуки своей угрозы. – И факты у меня готовы скатиться с кончика языка; просто обожаю вкус неразбавленного стрихнина.
– Ах ты шкодливая проблядь, – пылал восторгом Менг, и жилистая кровь покрывала пальцы его правой руки, – на тебе ж еще ебаное тряпье!
Получеловек располагался на потолке, неуклюже пытаясь совокупиться с двухсотфунтовою мухой; то было величайшее, жирнейшее, влажнейшее и привлекательнейшее насекомое из всех, что ему удалось вывести. Муха металась туда и сюда, а хуй Менга зарылся куда-то в ее хрупкие волоски под слоями семени.
– Пожужжи-же, – понуждал ее Менг, меж тем как мужское достоинство его вторгалось поглубже в одну из нескольких дыр, что он проковырял в мушином теле. К его изумленью, насекомое мурлыкало «Голодный марш Джэрроу».
– Покричи, когда захочешь, чтоб я вызвал неотложку, – произнес Экер, безразлично листая экземпляр «
– Никогда еще не доводилось мне страдать от униженья провалившейся поебки, – напыщенно отвечал ему Менг. – Хотя тебе-то и могут занадобиться услуги ветеринара.
От поджидавшего добермана, коего Менг оставил привязанным у себя в спальне, донесся тихий хнык.
– Христосе-на-фаллоимитаторе! – Муха смахнула Менга, протащила его быстрым кругом вверх тормашками по всему потолку – жирные руки его кувыркались, стараясь уцепиться за что-нибудь прочное. Едва ладонь его коснулась ножки изукрашенной люстры, как он туго сомкнул кулак. На пять минут они с рассерженною мухой сцепились в крутящем оргазме, от которого у него стучали все зубы, а застрявший в них клинышек пиздостудня, спертого из ящиков тысяч ебаных блядей, взял и вылетел. Отдай же ему должное, подумал Экер, он самый стойкий солдатик, кого я знаю, всегда готов поиграть в глух-и-нем.
Для зимнего воскресенья на Порчфилд-сквер то был обычный ход дел. Экер смахнул с солнечных очков путаницу светлых волос. Брат его боролся с неким недавно приобретенным гибридом воспаленного своего воображенья, он же уселся успокоительно полистать газеты за минувшую неделю. Пос ле их неудавшейся экскурсии на поиски Хоррора он решил покамест прекратить все поисковые операции и пожить нормальной жизнью.
