– Теперь вопрос вот в чем… – Худые костлявые пальцы подергались под Экеровым подбородком. – …надо ли ставить в известность власти – или мы сами его оттуда вытащим? – Экер размышлял вслух. – Нет, организация побега – это все делать по-трудному. Довольно будет обычного телефонного звонка.
– Так и где он, значит? – Менг рискнул рукою.
Экер поднял на него взгляд.
– Он в Мейзе, в Северной Ирландии. Последние два года там, судя по виду.
– В Мейзе? – У Менга в голове зажегся огонек. Перед глазами вдруг все закружилось. Сквозь его трубу пробежала дрожь зверя, почуявшего мясо. – Там же и доктор Менгеле был, много месяцев назад, он мне сам говорил… вот в этой вот квартире. А потом велел мне забыть об этом… интересно, зачем он так сделал?
– Если ты ищешь логику в том, что тебе говорит доктор… – Стоит ему потакать, решил Экер; это будет меньшее и двух зол. – …так лучше забудь и впрямь. А если будешь читать что-нибудь посложнее «Опалителя», обезьяна, так и поумнеешь.
– Жуй пингвиний хуй! – парировал Менг, и грудь его вздымалась. Любые дискуссии о лорде Хорроре сопровождались тревогой, а теперь – и вдвое подавно, стоило только подумать, что лорд томится в тюрьме у пэддиков. Никакому ребенку не нравится разлучаться с родителем. Глубоко внутри Менг чувствовал себя незавершенным без утешительного присутствия лорда Хоррора. Он поскреб наморщенное чело. Его жучиные глазки горели. Теперь придется час сидеть в противогазе и два часа – в резиновом костюме.
Мейз; под любым другим именем – роза.
«Долгий Кеш». Блок Эйч. Клетка Тридцать Девять.
Цезенский Пэр лежал голый, скрючившись от боли; полная луна, жаркое солнце. Сахарница его камеры была запятой-и-матрицей его бескрайнего отчаянья. Выброшенный на обочину жизни, он предпочел умереть от сапога и дубинки англичан. Его темное очарованье могло разбить и крепчайшие цепи, но от себя спасенья не было.
– Предупреждаю, Розовый Жучок, стоит мне сказать волшебное слово…
Из разрыва в углу его челюсти сочилась кровь. Тем утром ему досталась лихорадочная долбежка по голове, выполненная англичанином; телеграмму эту он, несомненно, заслужил. Он родился для того, чтоб стать пепельницею мира.
– Очень не хочется тебе говорить, но надо; сегодня я выпил отличнейшего пива! Первый ‘коголь у меня с мая месяца. Конечно, с вином или шнаппсом не сравнится; но, тем не мене, мне понравилось. Капеллан по-прежнему проводит со мною много времени; и вообще-то мне повезло с обществом такого доброго и разумного человека; он в чине капитана. О.Б.И., бакалавр наук и отнюдь не педант.
Стены его камеры 10-на-8 некогда были бы выкрашены белым, но теперь стали темно-буры, измазаны засохшими экскрементами, накопившимися за годы одеяльных протестов. Помимо него, в камере имелись библия, параша и миллион крохотных личинок, коих он ощущал у себя в волосах, носу, ушах и анусе.
– Дорогуша, Германия – всегда Страна Чудес, однакоже иногда – увы! – и Страна Ляпсусов.
Раз в день офицер вталкивал ему в камеру миску водянистого картофельного супчика, вареное яйцо и кусок черствого хлеба. За исключеньем этого, да еще побоев, он слышал единственный звук – время от времени гэльскую речь, из уст Добровольцев
–
Два долгих года томился он в ирландских тюрьмах. Неузнанный британцами, презираемый своими ирландскими собратьями (хотя мог ошибаться по обеим этим статьям). Отхарк нутый обратно из преисподней. Заебанный судьбою.
– Победят не те, кто может больше причинить страданий, а те, кто больше их претерпит.
Медленно расправил он сложенные члены свои. Его иссохшие ноги походили на недужные лианы. Мигрень проломных пропорций жила в нем уже неделю. Голова болела. Болели суставы. Болели кости и мышцы. Два года вынужденного бездействия ослабили его до такой степени, что без помощи своих по-прежнему могучих рук он едва ли мог и встать. Ноги его выглядели хуже припухших от обмороженности ляжек у тех женщин, что сидели, как он видел, у очага с горящим в нем огнем
Клетка была удушающе мала, состояла из стальных прутьев, вправленных в алюминиевое основанье. Чтобы он в ней чувствовал себя как дома – и компенсировать ему неудобство, – охрана прикрепила к прутьям фотоснимки горилл, черных бабуинов и всевозможных игрушечных обезьян. Каждую неделю клетку обливали ведрами животных экскрементов и извращенных масел жонкилий, нероли и тубероз. Получавшийся мускус был кислотно едок и тухло зловещ.
